Бар «Безнадега»
Шрифт:
А через миг меня снова дергает. Опять исчезает кресло и ощущение кабинета, опять накрывает серой пеленой. А потом она разлетается, плещет кривыми мазками в стороны, и я стою в тесном обшарпанном коридоре какой-то квартиры. Оглядываю коридор будто через завесу: гипюр или мутное стекло.
Интересно… Получается, она видит себя со стороны в своих снах? Я отталкиваю чужое сознание, аккуратно задвигаю его назад и оглядываюсь более осмысленно.
Под ногами красный замызганный коврик, на вешалке сбоку одежда: мужские и женские вещи, шарфы, шапки
Но это все детали. Шелуха.
Главное… Все, что я вижу, все, на что падает взгляд, заляпано кровью. Разводы, брызги, лужи и капли. Следы рук, отпечатки ладоней и пальцев, сначала четкие, потом смазанные. Кто-то пытался убежать отсюда в комнату. В комнату, из которой сейчас раздаются хлюпающие, булькающие, влажные звуки.
Поздравлю, Аарон… Порядочные, домашнее девочки ложатся спать, видимо, раньше одиннадцати.
Я закатываю глаза, вздыхаю и иду туда, откуда доносятся эти звуки. Прислушиваюсь, всматриваюсь, принюхиваюсь.
Кукла сидит ко мне спиной, в домашней пижамке…
Прелесть какая, сейчас снова вывернет.
…кремово-персиковой с птицами, сидит на ногах трупа и методично втыкает тесак размером с мое предплечье в тело. У тела дергаются ноги и руки, но не потому что оно живо, из-за ударов. В стороны летят брызги крови, под телом расползается лужа: глянцевая, темная, почти, как настоящая. Тошнотно-сахарная пижамка тоже в крови, наверняка, как и лицо девчонки.
Хлюпанье, чваканье и прерывистое дыхание куклы, тиканье часов где-то за стенкой – больше никаких звуков. Ни холодильника, ни гудения труб, ни шагов соседей сверху или снизу, ни звуков подъезда или стрекота тока в проводах. Ничего.
В самой комнате тоже не густо с обстановкой: диван…
Конечно в кровище, потому труп лежит рядом с ним.
…ковер, столики на гнутых ножках, старая стенка и плазма, какие-то мелочи. Какие именно понятно только в общих чертах: фото, свечи, разномастные статуэтки, хрустальная посуда. Но лица на фотографиях размыты, как и изображения на картинах на стенах, статуэтки – тоже лишь расплывчатые фигуры, даже хрусталь блестит не так, как надо, приглушенно, словно покрыт слоем пыли. Единственное, что просматривается здесь более или менее отчетливо: телек и столики с лампами. Лампы обычные, ничего выдающегося: белая ножка, белый набалдашник... или что-то типа того. Из какой-нибудь Икеи. Они не особенно вписываются в обстановку… Но тут вообще мало что вписывается и сочетается.
Мне бы восхититься и удивиться, но… как-то не сложилось.
Я делаю шаг к кукле, наклоняюсь над ней и телом, оглядываю труп. Тело мужское, но это было понятно и так, а то что сверху…
Не видит лиц, да?
Я бы, наверное, тоже предпочел не смотреть на лоскуты кожи, мяса и выколотые глаза. Вообще, от тела мало что осталось. Девчонка сидит на нем верхом и продолжает вонзать нож, подрагивает и тихо звенит сталь в тонких руках от силы и частоты
Явно в школе отличницей была, такая старательная…
Старайся-старайся, кукла. Завтра тебе за это будет мучительно тошно, если, конечно, вспомнишь что-нибудь.
Я засовываю руки в карманы и склоняюсь еще ниже, чтобы увидеть лицо латентной маньячки.
У девчонки на губах мелькает улыбка психопата-извращенца, скулы и лоб заляпаны кровью, по щеке сползает ошметок плоти, кусочек мяса запутался и в одной из прядей, выбившейся из косы, глаза крепко зажмурены, дрожит на правой скуле слеза.
Отлично. Чудесно, мать твою.
Может, это все-таки шизофрения? Или психоз… Или что там еще может быть…
Я выпрямляюсь, еще раз оглядываю внимательно комнату, с места не двигаюсь. Пытаюсь разглядеть и уловить хоть что-то, малейший намек на чужое присутствие или вмешательство. Кукла говорила, что чувствует, как за ней кто-то наблюдает. Но сейчас кроме меня в ее ламповой версии «Психо» никого нет. И… это, на самом деле, еще ни черта не значит. В конце концов, я пришел почти к финалу.
Я снова перевожу взгляд на девчонку, вглядываюсь теперь в эту прилежную самоучку и стараюсь понять, что в ней сейчас от нее самой?
На самом деле, много. Гораздо больше, чем я ожидал увидеть. Ее свет горит все так же нервно и дергано, но он есть. Колышется и дрожит, но горит. Ада совсем немного, несколько крупиц тут, пара точек там. Все тот же страх, все то же отчаянье, все та же решимость и упрямство послушной папиной-маминой девочки.
Что тогда за дерьмо творится в ее сне? И откуда это желание убивать?
Она и правда хочет убивать. Не мучить, не калечить, именно убивать. Это какое-то непонятное, почти фантастическое желание. Абсолютно, мать его, чистое в своей сути. Кукле нужна смерть.
Вот только почему в таком случае она продолжает втыкать ножичек в тело? Заклинило?
В остальном же… Все, как у всех.
И этот ее свет, и этот ее ад… вполне обычные, такие же, как у любого другого человека. В них нет изъянов, чего-то непонятного, чего-то необъяснимого. Они легко считываются, их легко отделить друг от друга и разобрать на составляющие. В отличие от того… что я почувствовал у девочки-Эли… Эли со сладкими губами и запахом осени, вкусом терпкого глинтвейна и голосом сл…
Меня качает, легкие, едва заметные судороги бегут вдоль тела. Под задницей смутно угадываются очертания кресла в моем кабинете.
О да, давай, Аарон, передерни тут еще на радостях. Картинка очень располагает.
Я беру себя в руки и снова сосредотачиваюсь на кукле, снова чувствую, что стою, а не сижу, опять натыкаюсь взглядом на нож и кровь.
Движения девчонки за время моей короткой «медитации» стали медленнее, более плавными, редкими, а вот дыхание, наоборот, участилось: резкое, отрывистое, шумное. Таким же шумным стал и звук тикающих часов. Скорее всего, это реальные часы, в ее реальной квартире.