Бар «Безнадега»
Шрифт:
Что ж… буду умнее…
Работать с Ковалевским – все равно что трахаться с директором школы: можно сразу забыть про разнообразие, оргазм и сигарету после.
Он отличный опер, но… слишком привык соблюдать правила, защищать и опекать, а это очень тормозит, невероятно тормозит. И бесит… Сломанная рука и синяки на теле – это полная хрень по сравнению с не извлеченной вовремя душой.
Я настолько погружаюсь в себя, что выныриваю, только когда Михаил опускает меня на сидение своего монстра и захлопывает дверцу.
– Ты все еще не можешь
– Думаю, - отвечаю тихо, - что это ты не можешь мне его простить, Миш. И понять тоже не можешь.
– Что именно?
– Что меня не надо опекать и что… - да ладно, чего уж там. Не знаю, почему так долго не могла понять и осенило меня только сегодня. Возможно, просто не присматривалась до этого, не хотела понимать. Вот только раз уж осознала… Я ловлю взгляд Ковалевского в зеркале и продолжаю: - Брось это, нам не по пути.
– Почему? – он напрягается, чуть сжимает челюсти с отросшей щетиной, суживает глаза.
– Я тебя разочарую, а ты перекроешь мне кислород.
– Мне решать, разочаруешь ты меня или нет.
Вторую часть моей фразы опер просто игнорирует, выруливает на трассу, а я отворачиваюсь к окну, качая головой.
Вот и поговорили. Каждый остался при своем.
У моего дома мы оказываемся где-то через сорок минут. И эти сорок минут проходят для меня в тумане дремы. Достаточно глубокой, чтобы я упустила момент. Момент, когда Ковалевский открывает мою дверцу, отстегивает ремень и снова поднимает на руки.
Он ничего не говорит, я не издаю ни звука. Между нами задумчивое напряжение. Его парфюм, движения, шаги и тишина двора снова возвращают, бросают в неуютность. Ту самую…
В лифте мы поднимаемся так же молча. Михаил разжимает руки и опускает меня только возле двери, коротко желает спокойной ночи, обнимая на миг, а потом разворачивается и скрывается в лифте.
Финиш, Громова. Это полный финиш.
Надо было просто послать его нахер. Прямым текстом, грубо, резко.
Или просто проигнорировать, потому что теперь… Теперь он начнет доказывать… Непонятно что и непонятно кому. Доказывать с присущим ему упрямством и непрошибаемостью.
Вот твой Лев, Эли. Тот, у которого не было сердца…
Я поворачиваю в замке ключ, набираю код сигнализации и застываю…
Кто же тогда мой Гудвин?
Глава 6
Андрей Зарецкий
– Не думаю, что смогу увидеть что-то, чего не смог увидеть ты, - произносит Гад, крутя в руках чашку с кофе, рассеянно оглядывая полки за барной стойкой, но не концентрируя на самом деле на них внимания.
– Ты – глава Контроля, Волков, - кривлюсь. – И с хренью разной степени прожарки дело имеешь чаще меня.
– Да неужели? – хмыкает Гад и переключает внимание на зал, показательно обводя его взглядом. – К тому же напрямую я одержимостью не занимаюсь,
– Учет зарегистрированных, вменяемых одержимых. Мы оба знаем, что местечковая психиатрия начинается с малого. Как было с последним твоим делом.
Ярослав молчит, только снова кривится показательно, выражая этим театральным жестом свое отношение к моей осведомленности.
– Не все такие, как тот урод, - все-таки произносит он.
– Я живу с паразитом, - пожимает широкими плечами, - и убивать меня не тянет.
– Утешай себя этой мыслью, Яр, - хмыкаю, тоже скользя взглядом по посетителям бара. – Как думаешь, скольких из них рано или поздно сожрут их личные бесы?
Я давлю на него специально. Давлю, потому что ничего не ощущаю.
– Именно для этого ты здесь, не так ли? – отбивает подачу Волков. – Чтобы не сожрали.
Я щурюсь, всматриваясь в лицо Гада, и лишь качаю головой.
Что ж, он вправе думать так, как ему удобнее. Кто я такой, в конце концов, чтобы рушить чужие воздушные замки?
Волков допивает кофе и косится на часы. А я продолжаю за ним наблюдать. Я почувствовал… точнее, не почувствовал от него ничего. Ни когда он только вошел, ни сейчас. И это ставит меня в тупик. Пробуждает интерес. «Безнадега» хранит гробовое молчание в отношении Волкова: ничего не изменилось в баре с его появлением. Ни звуки, ни запахи, ни вкус кофе, ни разговоры.
В Ярославе нет больше той неуемной, бездонной жажды, животного голода по аду, что был еще совсем недавно. Того голода, что и привел его в самый первый раз когда-то давно в бар, притащил, как упирающееся дикое животное на поводке и почти швырнул мне в ноги. Тварь внутри мужика стала спокойной, почти ручной.
И я никак не могу понять, что же ему надо теперь. Чего он хочет сейчас.
– А она хорошо на тебя влияет, Гад. Кем бы она ни была.
– Как будто ты не знаешь, - цедит недовольно Яр и опрокидывает в себя остатки кофе.
Я снова только усмехаюсь.
– Уже познакомился с тестем?
На лице Волкова мелькает сразу несколько эмоций. Тех эмоций, которых я не видел у него почти никогда: неуверенность, бешенство, страх. Последняя мне совершенно не нравится, потому что это не тот страх, с которым можно что-то сделать, и не тот страх, от которого сейчас гусиная кожа у девчонки в моем кабинете. Этот страх другой – Волков боится и бесится не из-за себя. Он боится и бесится из-за Мары Шелествой.
– Считаешь себя слабым? – наконец нахожу я крючок.
И вместо слов получаю в ответ средний палец. Это почти умиляет.
– Знаешь, Волков, слабость – очень любопытная штука. Ты не осознаешь, насколько действительно беспомощен, слаб и ничтожен, пока не осознаешь, насколько действительно силен. Так скажи мне, ты знаешь, сколько в тебе силы? Ты нашел ее предел? Твоя башка уже гудела из-за того, что встретилась с потолком?
Он поворачивает ко мне голову резко, жестко. Вскидывается почти по-змеиному хищно.