Бар «Безнадега»
Шрифт:
И я перехватываю чертов арбуз - пускать в квартиру Ковалевского совершенно не хочется – опускаю рядом с комодом, беру куртку и спешу на выход.
Ковалевский ничего такого мне не сделал, у него приятное и открытое лицо, каштановые волосы и карие глаза. Он почти всегда улыбается, старается быть джентльменом. Но… Но собственный опыт заставляет меня относиться к мужику настороженно. Это не страх, не опасность, просто… настороженность, та самая «неуютность». Ковалевского такое отношение с моей стороны явно ставит в тупик.
Ну да и черт с ним. В конце концов,
– Расскажи мне, что случилось, - звучит в слишком светлой, бесшумной кабине лифта, пока мы спускаемся вниз. Звучит примерно так же, как «вы хотите поговорить об этом?». Ковалевский явно путает меня с кем-то. С кем-то более болтливым и менее осторожным. С инфантилочкой в беде.
– Я верю в Доронина и его способность складывать звуки в слова, а слова в предложения, - отвечаю, не сводя взгляда с табло, на котором мигают цифры этажей. Тетрисные цифры из пиксельных голубых квадратов. Кабина достаточно просторная, чтобы не усугублять мою неприязнь к этому мужчине. Но недостаточно просторная, чтобы я могла выдохнуть и поймать, ускользнувшее несколько минут назад чувство расслабленности.
Ковалевский шуршит одеждой, дышит, пахнет. У него приятный парфюм: что-то ненавязчивое, мягкое… Табачные и древесные нотки, возможно, кожа.
Он весь такой… Как уютный, плюшевый медведь. Участливый, заботливый, слишком опекающий.
– Убери колючки, Эли. Доронин толком ничего не рассказал, сорвал меня с другого задания, выдал только, что дело срочное.
– С другого задания?
Я хмурюсь, прикидывая возможные варианты. Силовиков у смотрителей в отделе не так много, сотня наберется с трудом. Де юре, как и остальные оперативники состоят в контроле, де факто… Хрен там было. В основном, Ковалевский и его братия ловят сбежавшие души, помогают в поисках потерянных или находящихся в труднодоступных местах, подчищают за новенькими или разбираются с бесами. Работают только в сцепке с собирателями, так какого…
– Лиз кажется, что за ней кто-то следит, - спокойно пожимает Ковалевский плечами, перестав сверлить меня взглядом, обрывая мысль. – Мы наблюдаем.
Мерцает на экране единица, робот сообщает, что мы приехали на первый, и двери открываются, выпуская меня в холл. Я нетерпеливо, слишком торопливо выскакиваю наружу, поворачиваюсь лицом к мужчине.
Вспоминаю скупые ответы в чате, которые успела просмотреть пока собиралась. Лизка не отписалась.
– Давно? – спрашиваю, всматриваюсь в спокойные глаза. Не знаю, зачем хочу это знать, но вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю задуматься о причинах. Ковалевский выходит из лифта, приближается, и мне приходится пятиться от него, в ожидании ответа.
– Около недели, может, чуть больше, - голос у Михаила мягкий, такой же мягкий, как и его лицо, парфюм, движения и шаги.
Кому могла понадобиться Нифедова? Она не самый сильный собиратель, забирает в основном стариков из хосписов, подрабатывает иногда флористом,
– Эли!
Нога соскальзывает и летит в пустоту, заставляя прогнуться в спине, на предплечье сжимаются жесткие пальцы. Рывок и меня впечатывает в Ковалевского, широкая, горячая ладонь ложится сзади на поясницу. Михаил разворачивает меня в сторону. Лицо спокойное, но руки не убирает, пальцы не разжимает, смотрит мне в глаза.
Блеск, Громова.
– Спасибо, - я осторожно высвобождаюсь, отступаю и делаю шаг с чертовой ступеньки.
– Не за что, - раздается из-за спины.
Теперь мне чуть более ясна моя реакция на этого мужчину, и его реакция на меня. Собиратель… я читаю прикосновения.
Но тем не менее, на меня нападает непривычное оцепенение. Скованные движения. Я закусываю нижнюю губу, продолжая спускаться. До боли, почти до крови, чтобы прийти в себя, вынуждаю сама себя расслабиться.
– И как успехи? – спрашиваю, кода мы уже на улице, идем к машине. Мой тон не изменился, двигаться теперь легче. На улице тоже все по-прежнему: все та же осень, все та же сырость, все те же лысые верхушки деревьев и ветер.
У Ковалевского огромный черный монстр. Такой же надежный, как и он сам. Блестит в свете фонарей, демонстрирует то, что считает нужным показать его хозяин, двигатель уже работает, светят лазерные фары.
Мне не хочется лезть в этот сейф на колесах, но выхода нет, и я тяну за ручку.
– Пока никак, - отвечает, пристегивая ремень Ковалевский. – Мы ничего не заметили.
И снова это «мы». Хорошо, что Лиз осталась не одна. Вопрос не в моем к ней отношении, вопрос скорее в профессиональном этикете и чертовой дипломатии. Не хорошо бы получилось, если бы Глеб сорвал Ковалевского от Лиз, оставив ее одну, предпочтя меня ей. Очень нехорошо. Собиратели – злопамятные сволочи, все до одного. Я не исключение.
– Полагаешь, ей показалось?
Михаил только плечами пожимает неопределенно, кривится и переключает передачу.
– Так во что ты вляпалась на этот раз, Эли?
Сейчас чувство, что в ураган. Тот самый, что унес пса и открыл дорогу из желтого кирпича. Вот только мой Изумрудный город больше похож на поместье Адамс.
– Я сегодня пришла за душой… А вместо нее вляпалась в какую-то гадкую муть, Доронин хочет образец.
– «Гадкую муть»? – косится на меня Ковалевский.
– Поверь, - хмыкаю, - когда вытащу, ты поймешь.
Михаил изучает мое лицо в зеркале какое-то время, пытается что-то для себя понять. Взгляд приходится молча терпеть.
А после он снова переключает передачи и сосредотачивается на дороге.
Остаток пути проходит в благостной тишине. Нет, само собой, у Ковалевского еще куча вопросов, но, спасибо тебе Господи, он понимает, что вряд ли добьется от меня ответов на них. Я и так непростительно разговорчива в этот вечер.
Я прикрываю глаза, прислоняюсь виском к стеклу, чувствую, как Михаил бросает на меня короткие взгляды время от времени.