Бар «Безнадега»

Вольная Мира

– Я давно не готовил, - глаза напротив все еще теплые, на тонких губах легкая улыбка. – Погоди, - падший отворачивается на миг к плите, снова возвращается ко мне, с новой вилкой. – Эта с индейкой, на случай, если Дашка не ест креветки, - поясняет на мой невысказанный вопрос. Смотрит такими глазами, что я почти слышу, как вытекают собственные мозги из уха.

Ладно.

В эту игру могут играть двое.

Я тянусь к его руке, слизываю соус с кончика чертовой вилки, подчеркнуто медленно, пересчитывая зубчики, растираю вкус трав и сливок на языке,

смотрю, как расширяются зрачки Зарецкого.

Все меняется мгновенно: его глаза становятся цвета северного моря, в уголках губ больше не прячется улыбка, потемневшие от щетины скулы напряжены, он весь напряжен. Я почти слышу, как трещат вокруг разряды тока, почти чувствую, как покалывает кожу. 

Веду пальцами, чуть надавливая ногтями, по руке, обнимающей меня, от запястья к локтю и выше, царапаю сильную шею, затылок. Кожа горячая, Аарон весь горячий.

Знаю, что ему нравится.

Вилка все еще у моих губ, на ней все еще… что-то… Нереально сложно сосредоточиться, нереально сложно продолжать. Но… я все-таки подцепляю кусочек филе. Снимаю его аккуратно, ощущаю соус, мазнувший по нижней губе, те же пряные травы, сливки и что-то еще, какой-то новый…

– Бля, Громова, - с громким дзынь та самая вилка падает на пол. Я не успеваю больше ничего сделать, ничего понять. Зарецкий вжимает меня в остров и себя, почти укладывает на прохладный камень, расталкивая миски и тарелки, нависая сверху, впивается в рот. Горячо, влажно, немного больно…

Совершенно крышесносно.

Он терзает, не дает свободы, не пускает к себе, делает то и как хочет он. Кусает губы, переплетает свой язык с моим, толкается, трется. Сжимает руками мою задницу, пробирается под футболку, заставляет обвить его ногами.

На его шее сходит с ума вена, руки напряжены, натянуты мышцы. Я не могу оторвать от него взгляда, не могу перестать смотреть. Лицо хищное, жесткое, черты еще резче. И такие же острые, прошивающие, нетерпеливые движения.

Я хочу Аарона так, как будто несколько часов назад ничего не было, я хочу Аарона так, как будто он задолжал мне тысячу ночей. Желание простреливает и скручивает. Воздух в легких кажется раскаленным куском металла, кожа плавится.

Я тянусь к нему, я извиваюсь и корчусь от прикосновений, от каждого движения языка в моем рту, от шумного дыхания и запаха греха.

От простого, мать его, поцелуя.

Штормит как при девятом вале, растекается по венам яд темного, как бездна, желания. Я кажусь себе неумелой и неловкой, сбитой с толку, абсолютно покорной этому мужчине.

Меня тянет к нему магнитами, гравитацией, черт знает, чем еще. Гудят гулко и низко натянутые стальные канаты между нами, прошивают лопатки, вдоль позвоночника, через грудь и голову прямо навылет.

Он нужен мне.

Сейчас же. Немедленно.

Я стаскиваю его футболку через голову, отшвыриваю куда-то за спину, не глядя, с хриплым выдохом провожу по плечам и рукам, обнаженной груди, не отрывая собственных губ от его, жестких и твердых. Под моими пальцами горит его кожа, опаляет

пламенем чернее тьмы.

– Лис. Наказание, - хриплый выдох, укус в шею. Он трется носом о жилку на изгибе, зарывается носом в волосы, гладит подрагивающее, голодное из-за него тело, от бедер к груди, сквозь кучу раздражающей сейчас одежды.

Отстраняется от меня, упирается руками в стол по обе стороны от моей головы. Дыхание, как у загнанного зверя.

– Аарон…

– Дашка скоро проснется, - кривится Зарецкий, подхватывает под спину и помогает сесть, но рук не убирает, упирается лбом в мой. – Наваждение. Наказание, - шепчет в губы, хмурится, кривится, как от боли. На лбу проступает вена.

И пальцы сами касаются этой вены, убирают волосы, скользят по скулам, носу, очерчивают губы. Я не могу говорить. Думать тоже получается хреново, могу только прикасаться к нему. Кивнуть еще могу, правда драно.

– Ночью, - обещает он.

– Уже ночь, Аарон, - улыбаюсь я, указывая глазами на часы на духовке. Они показывают десять. Зарецкий не смотрит, закрывает глаза, снова наклоняется к моей шее, опять проводит носом, сжимает кулаки.

Я продолжаю путать пальцы в жестких темных волосах, ничего не могу с этим поделать. Оно сильнее меня.

Мы так и стоим, когда в кармане его брюк звонит телефон. Звонит настойчиво и раздраженно, попытки игнорировать звонок проваливаются.

Аарон нехотя подносит трубку к уху, не глядя принимая входящий, все еще шумно дышит мне в шею, трется, как кот.

– Да, - голос тягучий и ленивый, с хриплым привкусом желания.

– Зарецкий, мать твою, ублюдок чертов! – орет трубка голосом главы совета. – Какого хрена, ты думаешь, ты делаешь?!

Аарон морщится немного подается назад, переставая обдавать жарким дыханием кожу, губы кривятся в издевательской улыбке.

– Что-то ты поздно звонишь, - качает он головой, коротко целует меня и отстраняется полностью, убирает руку, показывает глазами на плиту.

Я спрыгиваю со стола, выключаю конфорки под пастой, краем уха слышу, как матерится Саныч.

– Ты думаешь, это смешно?! Ты…

– Они напали на Дашку, - холодно обрывает Аарон мужика. – И больше мне сказать тебе нечего. Учителя ей я, кстати, тоже нашел. Можешь не дергаться.

– Зарецкий!

– Спокойной ночи, Саныч, - Аарон стоит ко мне спиной, и я не вижу его лица, но слышу ехидные нотки в голосе, ощущаю его раздражение. Он убирает телефон в карман, поворачивается, проводя рукой по волосам.

– Ты сегодня…

– Да, Лис, - кивает хозяин «Безнадеги» - Я был у них, когда ты оставила первое сообщение, - и отводит взгляд.

Я… Мне требуется какое-то время, чтобы разобраться. Несколько секунд, которые чуть не становятся полным провалом, два шага до «мы все просрали».

Но я все-таки огибаю остров, подхожу к нему, подхватывая с пола мной же стянутую футболку, обнимаю сильную шею, привставая на цыпочки…

Моя очередь, видимо, говорить, что я рядом.

…коротко целую.