Бар «Безнадега»

Вольная Мира

…яд человеческих душ самый опасный…

И я падаю, закрываю глаза, втягиваю полную грудь воздуха, сжимаю собственную голову, потому что от боли из глаз катятся слезы. Боль взрывается не на кончиках пальцев, которыми я касалась пламени, она в голове и груди. Крошит на части, вгрызается и впивается. Ненасытная, яростная тварь. Темная. Выдирает из меня целые куски, кромсает.

Я позволяю себе тихий, протяжный вой, сквозь зубы, упираюсь дрожащими, налитыми свинцом руками в дерево пола, скребу доски ногтями.

Дышу.

Вдох и выдох.

Медленно, сосредоточено. Чтобы снова не застонать, чтобы не заскулить. Даже сегодня в Игоре не было так мерзко и так больно, как сейчас. Прогулка в Ховринку по сравнению с тем, что я чувствую теперь, как поездка в сраный Дисней Лэнд.

Я восстанавливаю дыхание, стоя на коленях, цепляюсь взглядом за деревянный узор под руками. Мне надо за что-то зацепиться, чтобы вернуться, осознать реальность. Чуть дальше от правой руки поблескивает хромом чертова зажигалка, белеет сигарета.

Звуки и запахи возвращаются медленно, ощущения собственного тела тоже. Я не чувствую ничего, кроме боли, еще какое-то время. Она накатывает порывами ветра, то сильнее, то слабее, разнося по телу жар, прошивает насквозь и выходит липкой испариной на лбу и груди, дрожью в пальцах.

Вдох и выдох.

Пеплом на губах.

Реальный ветер, легкий бриз после реального дождя, остужает голову, приносит с собой реальные запахи и ощущения, звуки леса-кита.

Вдох и выдох.

Получается разогнуться, подхватить зажигалку и сигарету, сесть, прислонившись к стене под окном. Все-таки закурить. Дым скользит по горлу в легкие, скребет нутро кошачьими когтями, делая реальность отчего-то ближе. Язычок огня в зажигалке – всего лишь язычок огня. Не кровавый, обычный.

И я закрываю глаза, делаю следующую затяжку, не пытаюсь разобраться в том, что произошло. Не сейчас. Сейчас мне нужна передышка. Голова все еще трещит, все еще давит на грудную клетку, мне все еще жарко.

Но я не двигаюсь. Сижу под окном и втягиваю в себя едкий дым, открываю и закрываю дурацкую крышку, слушая металлический лязг и тихий шелест перед очередным появлением пламени. Это странно успокаивает.

Я докуриваю и поднимаюсь.

Ноги немного подрагивают, одежда липнет к влажному телу, дрожат пальцы. Меня шатает, когда я делаю первый шаг, шатает сильнее после второго. Но я все-таки проскальзываю назад в дом. Зарецкий и Дашка все еще о чем-то разговаривают, и я поднимаюсь наверх, так и оставшись незамеченной. Стаскиваю шмотки на ходу, роняя их на пол, не включаю свет.

Мне нужна ванная и горячая вода, мне надо расслабить все еще напряженные гудящие мышцы, мне надо подумать о том, что только что случилось. О том, что случилось до этого, обо всем, что я видела и слышала.

Стон срывается с губ, когда я погружаюсь в воду. И я сама сейчас не могу ответить на вопрос: от боли или удовольствия.

Я опускаю голову на бортик и закрываю глаза, и только сейчас чувствую усталость. Она наваливается, как чугунная плита, будто небо рухнуло, придавливает.

Я не сплю, но где-то на грани. Вяло ворочаются мысли.

Мертвые ведьмы, собиратели и Ховринка, бывший смотритель, сошедший с ума из-за потери дочери, Аарон и Дашка.

Вязкая, липкая дрянь вместо душ, темнее ада, старше земли под ногами, будто восставшая из бреши. И голос в моей голове, настойчивый и упрямый. Бесполый шелест в самое ухо.

Доронин и Ковалевский.

«Безнадега».

Вода остывает, все медленнее ворочаются мысли.

Ему нужны тело и души, чтобы жить. Ему нужна сильная душа, чтобы проявиться в этом мире. Он кормится болью, страхами и грехами, адом.

Одни и те же мысли, по кругу, как музыка на репите. Тело вялое и слабое.

Вода совсем остыла, но я не могу пошевелиться, даже руку протянуть не могу. Усталость выжимает, как тряпку.

Я почти отключаюсь, когда слышу за дверью шаги, когда свет бьет сквозь веки по глазам, заставляя морщиться и сильнее зажмуриться.

– Лис…

Аарон.

Руки Зарецкого смыкаются вокруг через миг, он достает меня из воды, несет в комнату. Ворчит. Он смешно ворчит: гортанно. От него пахнет грехом и совсем немного вином, он снова горячий и жаркий, под моими пальцами натянуты мышцы, сердце ровно стучит в груди.

– Вода совсем остыла, Эли.

– Угу, - соглашаюсь с ним, скользя руками по ткани футболки.

– Устала? – тихо шепчет в волосы, укладывая в постель. Капли воды на теле вызывают мурашки, вода стекает с кончиков волос. Как разряды тока. Сонливость и усталость слетают в один миг, как будто ничего и не было. Но…

– Я мокрая, - кривлюсь, все-таки открывая глаза, пробуя приподняться, вернуть оторвавшегося от меня Аарона назад. Я хочу его касаться, мне нужно его тело, его жар. Как будто его прикосновения вливают в меня энергию, дают силы, возрождают к жизни.

Но Зарецкий перехватывает мои руки, нависает, тут же укладывая назад.

– Я чувствую, - отвечает протяжно, втягивает с шумом воздух.

В комнате горят только споты над шкафом, прячут в тени черты его лица, обрисовывая контур сильного тела, играют бликами в волосах. Он очень близко, его запах обволакивает, ладони на моей талии, на обнаженной коже, вытесняют из головы все остальное. Я притягиваю падшего к себе, кусаю нижнюю губу и скольжу языком в рот.

Пошло все к черту.

Он нужен мне. Сейчас, немедленно или я сойду с ума окончательно.

Страсть тянет свои нити к моим рукам, ногам и каждому нерву в теле, дергает за эти нити, руководит мной, как кукловод, и я согласна с каждым ее следующим приказом, хриплым шепотом Зарецкого отдающимся в голове.

– Тебе надо отдохнуть, Лис.

– На том свете отдохну, - улыбаюсь криво и не даю ему ничего ответить, притягиваю к себе за шею, смыкаю зубы на нижней губе, ловлю рваный выдох собственным ртом. А потом заставляю перевернуться, сажусь сверху, срывая футболку.

И замираю.