Балаустион
Шрифт:
Сколько они шли по мягко пружинящему под ногами ковру палых листьев и хвои? Четверть часа, час, тысячелетие? О чем говорили — или молчали? Все эти частности растворились в ощущении острого, непонятного чувства. Арсиона чувствовала себя пьяной — настолько нереальным было происходящее. Быть может, она спит? Быть может…
Она очнулась, прижатая спиной к шершавой коре древнего дуба, неизвестно как затесавшегося в окружение стройных сосенок и гордых кипарисов. Высоко над головой, в кроне, щебетали пичуги и шелестел ветерок. Эти звуки только подчеркивали спокойную,
— Помнишь, я предложил тебе уехать со мной? Помнишь, я сказал, что давно искал такую, как ты? Тебя. Я дам тебе все — любовь, богатство, власть, настоящую свободу. Мы совершим деяния, неподвластные простым смертным, а после превзойдем сами себя. Снова и снова. Поверь мне — все это будет, только прими решение, и скажи мне…
— Хочешь поцеловать меня? — это вырвалось у нее непроизвольно, быть может, она просто хотела остановить этот искушающий поток, или боялась, что поддастся? Никогда еще мечница Арсиона не говорила ничего, столь противного своей природе.
Зрачки афинянина расширились, его руки поползли выше, с плеч на шею, на затылок. Оказывается, не только пальцы Леотихида могут быть так опустошающе нежны. И снова, как в прошлый раз, лицо молодого воина вдруг оказалось так близко: сияющий взгляд, чуть загнутый книзу нос, щека, перечеркнутая сизым шрамом, заросшая черной порослью и губы — резко очерченные, раскрытые, ждущие…
«Не может быть, чтобы я это сделала. Это сон», — твердо сказала она сама себе, закрыла глаза и впилась в эти уста своими.
В тот же миг погасло солнце, накрыв их первозданной тьмой. Поцелуй — на какие-то мгновения — изменил данную реальность, сам став реальностью, в которой были только Они. Она забыла, что делает здесь, какова ее роль, а он… он забыл об этом еще четверть часа — или тысячелетие? — назад, там, у храма. Их тела охватила дрожь, губы страстно терзали друг друга. Его ладони, проникнув сквозь боковые вырезы хламиды, нашли груди, упругие и большие, прикрытые лишь тонкой тканью исподнего хитона. Ее руки ожесточенно колдовали с застежкой его пояса. Мужской орган афинянина восстал в полный рост, готовый лопнуть от переизбытка хлынувшей в него крови. Она почувствовала это, напряглась и, прервав поцелуй, — как перерезав пуповину — отступила назад, тяжело дыша. Голова кружилась, земля уходила из-под ног.
— Ты — бес, — прошептала девушка. — Сумасшедший афинянин.
Она сделала еще шаг назад. Его пояс с оружием остался у нее в руках.
В звонком, словно стекло, воздухе отчетливо прозвучали три небрежных хлопка и натянутый голос:
— Браво, Арси! Прекрасная игра.
Из-за кустов и деревьев к ним приближались четверо одетых в военное платье мужчин. Все четверо — при оружии.
— Быть может, даже чересчур правдоподобная, — принужденно улыбаясь тонкими губами, проговорил передний из воинов. — Командиру она бы наверняка не понравилась.
— Заткнись, Полиад, — прошипела девушка. — Забирай его и забудь все, что видел.
Иноземец сделал движение, чтобы вырвать
— Нет, — она сглотнула, борясь с головокружением и непонятной слабостью.
Сумасшедший поцелуй все еще связывал их — Арсиона поймала себя на мысли, что допустила фатальную ошибку. В какой-то момент мечница готова была совершить самый безумный поступок в своей жизни, но рассудок удержался на краю пропасти. Тряхнув волосами, дабы прогнать наваждение, девушка процедила:
— Мне нужно вернуться на площадь, — и, небрежно бросив оружие афинянина в руки одному из воинов, резко повернулась и зашагала прочь. «Белые плащи» приблизились к безоружному афинянину. Их решительные глаза и ладони на рукоятях мечей предостерегли того от сопротивления.
— Я знал, что это ловушка. Слышишь? — закричал афинянин вслед своей удаляющейся богине. — Я пошел, чтобы предложить тебе новую жизнь!
— Ну и дурак, — спокойно произнес Полиад, резким ударом сапога подрубая ему ноги. — Привычка думать мудаком привела тебя в могилу, жеребец. Все, конец.
Уже упав лицом во влажные листья, иноземец попытался вырваться, вскочить, но «белые плащи», навалившись на конечности, держали крепко. Один принялся натягивать ему на голову матерчатый мешок. Афинянин извернулся, поднял голову и еще успел увидеть среди стволов ее стройную фигуру.
— Арсиона! — отчаянно завопил он.
Она не обернулась.
— Желаю добраться до командира без приключений. Теперь, боюсь, встретимся не скоро. Я бы на вашем месте уехал из Спарты немедля, ведь римляне так этого дела не оставят. Но времена меняются, и мы увидимся еще, я знаю. Авоэ, будьте здоровы, друзья, — Антикрат вскинул руку в прощальном салюте. Затем повернулся кругом и пошел обратно к Персике.
Калитка ворот лязгнула, прикрытая рукой одного из воинов Священной Моры, что охраняли так называемые Малые ворота дворца. Леонтиск и Энет оказались на улице Медников, выводящей прямо на агору.
— Идем к командиру? — спросил Энет. — Надобно рассказать ему все, что мы узнали от Антикрата.
— Ступай один, — Леонтиск поглядел на солнце. Прошло уже как минимум полчаса после полудня. — У меня есть еще одно дело. А ты… Поговори с царевичем, поведай о нашем милом инциденте с римлянами, и не забудь похвастаться, как ты сломал одному из них нос.
— Хочешь, чтобы он взгрел меня лишь, а ты останешься чистеньким? — подозрительно поглядел Энет. — Уж нет!
— Пусть лучше он узнает от нас, чем от кого-то еще, — грустно усмехнулся Леонтиск. — Например, от царя Агесилая, который наверняка прикажет нас четвертовать. Уже завтра.
— Прорвемся, — беззаботно махнул рукой Энет. — Командир что-нибудь придумает.
Его вера в царевича-Эврипонтида была безраздельна. Леонтиск покачал головой.
— Хотел бы я быть так спокоен, как ты. По-моему, царевич удавит нас собственными руками, не дожидаясь приказа Хромого или эфоров. Я пошел, посвящу последний день своей жизни приятному женскому обществу.