Балаустион
Шрифт:
— Только не ори, афиненок, — посоветовал квадратный, как могильная плита, Гермократ. Леонтиск вспомнил, как однажды на соревнованиях Гермократ поборол самого Демарата, победителя Олимпиады. — Никто не услышит, а тебе будет хуже.
— Свободен, Гермократ, — сухо проговорил Полиад, делая шаг вперед. Декадарх поспешно ретировался.
— Руки развяжешь, Красавчик? — поинтересовался афинянин у Полиада.
— Размечтался, покойник! — усмехнулся тот. — Эй, Харет!
— Да, господин лохаг? — от стены отвалился приземистый тип с типичной для палача дебильной внешностью.
— Прими клиента. Обслужи
— Бу сде! — осклабился мерзавец. За его спиной выросли два долговязых мордоворота.
— А ты ничего не боишься, Полиад? — зло воскликнул Леонтиск, тщетно пытаясь сопротивляться схватившим его амбалам. — За такие делишки ответить придется! Перед эфорами!
Мордовороты бросили афинянина на колени, прижали голову к шершавой каменной скамье, похожей на плаху.
— Где Эвполид, ты, червяк заморенный? — выкрикнул Леонтиск в сторону хладнокровно наблюдавшего за процедурой Полиада.
— Здесь я, Леонтиск! — раздался вдруг из ближней камеры бодрый голос сына Терамена. — Эти шакалы и тебя взяли?
— Замолчи, иноземец, — Полиад подошел к решетке, просверлил пленника мутным взглядом и после долгой паузы спросил, облизав тонкие губы:
— Ну и каково это? Поцеловать Арсиону?
— Как, у тебя тоже на нее стоит? Вот это да! — Эвполид расхохотался.
— Забавный. Смеющийся. Покойник, — раздельно проговорил красавчик, удивленно глядя на него и повернулся, собравшись уходить.
— Ее поцелуй — это восторг! Сумасшествие! — заорал ему вслед Эвполид. — Тебе этого никогда не познать, ты, мужеложец заморенный!
«Мужеложец» на мгновенье задержался на пороге, словно собираясь ответить, но потом передумал и бросил тюремщикам:
— Шутнику заткните пасть — пусть пожует кляп. А второго определите подальше от этого, чтоб никакого общения, — с этим Полиад вышел.
К этому моменту на шее Леонтиска красовался наскоро заклепанный медный ошейник. Схватив пленника за это сомнительное украшение, один из амбалов протащил его в дальний конец коридора — Леонтиск успел краем глаза увидеть Эвполида за частой гребенкой железных прутьев — и запихал в камеру. Усадил на скамью, а кольцо ошейника пристегнул к свисавшей со стены короткой — всего несколько звеньев — цепи. Напоследок тюремщик разрезал стягивавшую руки веревку и вышел, не дослушав и половины леонтисковой коллекции проклятий.
Прошло несколько часов. Афинянину они показались несколькими сутками. Стылая скамья впитала последние остатки тепла, хитон намок от капавшего с потолка конденсата. Крысы любопытно кружили у самых ног пленника, почти не обращая внимания на его неловкие попытки отогнать их. Неумолчные стоны из соседней камеры резали слух и нервы почище напильника. Кроме того, Леонтиск жутко проголодался. Несколько раз он пытался позвать тюремщиков, требовал еды и ругался до хрипоты. Они не обращали на него никакого внимания, всецело отдавшись азартной игре в кости. Афинянин слышал их восклицания — то вопли радости, то смех, то богохульства, — стук костей и звяканье меди.
Одна из крыс, подкравшись, укусила Леонтиска за палец ноги.
— Ах ты, мразь хвостатая! — выругался он. — Ну, я тебя проучу, клянусь Меднодомной Афиной!
Крыса отбежала на безопасное расстояние и замерла посреди камеры, нагло глядя на человека блестящими бусинами
— Ха! — он резко выбросил ногу. Крыса метнулась в сторону, но опоздала: подбитая подошва сандалии припечатала ее хвост к полу.
На лестнице послышался отчетливый звук шагов: кто-то спускался. Возможно, по его душу. Хм, нужно завершить дело. Леонтиск, не отрывая подошвы от пола, подтащил верещащую крысу поближе и сильными ударами другой ноги превратил ее в мохнатую окровавленную лепешку.
— Харет, — позвал сильный мужской голос.
— О, господин стратег!
Зацокала по полу выроненная с перепугу игральная кость.
— Где ублюдок?
— Который из них, господин стратег? — голос палача прозвучал заискивающе.
— Разумеется, последний! Я же спросил — «где ублюдок?», а не «где мудак?»!
— Гы-гы-гы! — оценил остроту Харет. — Ублюдок — здесь, во второй. Открыть?
— Открывай.
Дверь камеры отворилась. Афинянин глянул на вошедшего и стиснул челюсти. Даже в полумраке подземелья он сразу узнал эту высокую подтянутую фигуру и рыжую шевелюру. Леотихид-Рыжий! Леонтиск вдруг похолодел от неожиданной догадки — боги, Полиад что-то там говорил о том, что Эвполид целовался с Арсионой. Как такое вообще могло произойти? Но, если предположить, что сын Терамена, страстно грезивший об Арсионе, добился своего… Неужели они тут лишь из-за того, что Леотихид решил наказать наглеца, прикоснувшегося к его подруге? Эх, говорили друзья Эвполиду, предупреждали, что никто не смеет лезть к Арсионе, никто не… Авоэ, стоп, что за нелепость? Не нужно путать причину со следствием. Пожалуй, Эвполид не потому здесь, что целовался с Арсионой, а целовался с Арсионой, потому что должен был очутиться здесь. Или…?
Эти мысли сумбурным вихрем пронеслись в голове молодого воина. Тем временем Леотихид, с сомнением оглядев услужливо принесенный тюремщиком табурет, все же сел, брезгливо завернув край своего белого, с золотыми львами, плаща.
— Добрый вечер, афиненок, — сладко улыбнувшись, промурлыкал Агиад. Его глаза с видимым удовольствием скользнули по медному ошейнику, притягивающему пленника к стене. — Или лучше назвать тебя обосравшимся львенком?
— Не изволишь ли объяснить, что происходит, и что тебе нужно от меня, стратег Леотихид? — со всей возможной холодностью процедил Леонтиск. — А также от моего друга Пилона, похищение которого, кстати, может привести Лакедемон к серьезному разладу с полисом афинян. Потому что, да будут тебе известно…
— Ох, да знаю, знаю, — язвительно усмехнулся Агиад. — Потому что этот твой Пилон — на самом деле никакой не Пилон, а Эвполид, сын афинянина Терамена Каллатида. Это ты хотел сказать? Увы, несчастный афиненок, могущество этого человека давно истаяло, и Спарте ничем не грозит его гнев. Так что напрасно твой дружок Пилон пыжится в камере, надеясь, что при звуке имени его родителя двери темницы немедленно отворятся. Какой наив! Авоэ, напротив, его взяли именно как Эвполида, сына Терамена, и только благодаря тому, что его настоящее имя стало известно, этой ночью он из любителя женщин превратится в безразличного, немножко обезображенного мертвяка. Тебя, кстати, ждет то же самое.