Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

А председатель ВСНХ и председатель ВЧК — одно и то же лицо.

Дзержинский.

Это для товарищей греков Дзержинский — что-то далекое. Далекое-плохое для тех, кто слушал прежнюю государственную пропаганду или белых, далекое-хорошее для коммунистов. Советские командиры все разулыбались, особенно кто заканчивал сергеевское, для них Феликс Эдмундович один из основателей училища, утешитель сирот, привозитель подарков, источник справедливости. Он навеки остался в детстве светлым образом, и, в отличие от любимого нынешними детьми Деда Мороза, был живой, настоящий, горячий. Остальные слышали о нём от сослуживцев и друзей, и тоже только хорошее, и за плохое дадут кому угодно в морду.

Здесь

придется напомнить, что Шурка Сейберт в сергеевском не учился, но закончил Морской корпус. В анкете у него поганого словечка «бывший» не было, потому как был он вполне действительный командир Красного флота. Но когда он на эсминце прыгал через волжский порог, ему в башку целился комиссар. Пройдет корабль — живи, не пройдет — пуля в голову. Можно было, конечно, не прыгать, но тогда фланг наступающей армии прикрыть было бы некому, и Сейберт рискнул. Как он сам говорил: «На Бога».

Сразу после смерти товарища Сергеева чрезвычайка вдруг взяла разом тысячу этих самых бывших морских офицеров. То есть — каждого шестого. Морской контроль, конечно, в ружьё, линкоры, как в кронштадтский мятеж, стволами начали шевелить, а им — забирайте военморов обратно! Мол, разобрались, отпускаем, но пятьдесят человек возвращаем под конвоем, с приложением протоколов допроса и настоятельной рекомендацией расстрелять. Рекомендацию флот исполнил. А остальным, даже тем, кого не арестовывали, служить стало «хорошо» и «уютно»…

Сейберт дернул уголком рта, поправил на кителе орден Красного Знамени и отправился на доклад к Дзержинскому. Под внимательным взглядом чуть расширенных зрачков забыл про окатистые, удобные для бумаги слова и выложил всё, и про неналаженность, и про то, зачем вообще нужен военный флот в народном хозяйстве. В трёх предложениях, причём цензурных.

Феликс Эдмундович выслушал, не прервав, и задал ровно один вопрос, причём Беренсу.

— Вы ручаетесь за товарища Сейберта?

Коморси кивнул.

— Собирайте отряд, — сказал Дзержинский. — Снабжение по нормам действующих судов Балтийского моря. За сохранность промыслов отвечаете лично. Ступайте, товарищ, у нас с Евгением Андреевичем есть и другие вопросы…

Шурка не ушел. Еще раз одернул китель, вытянулся прямее, чем учили на занятиях шагистикой в том ещё, исполненном маршировки старом Морском корпусе, и сказал ровным бесцветным голосом:

— Товарищ Дзержинский, у меня есть просьба по комплектованию личного состава отряда.

Беренс поднял бровь: ЧК, так и так, передала морскому контролю всех арестованных моряков, и просить за них следовало у коморси. Здесь флот автономию пока сохранял.

— Кто вам нужен? — спросил Дзержинский.

Сейберт ответил.

Он знал, что названный им человек не моряк. Он знал, что этот человек ждёт расстрела. Он не был уверен, что тот невиновен. Мог он влипнуть в белый заговор не по случайности, мог… Председатель ВЧК знал это тоже. И задал короткий и точный вопрос.

— Зачем?

— В дополнение комиссару, специально для «бывших».Он умеет напомнить — как следует смотреть смерти в глаза, и улыбнуться, и спокойно исполнять свой долг. Нам это понадобится.

Дзержинский недолго помолчал, словно давал возможность забрать назад глупые романтичные слова.

— Вашу просьбу рассмотрю позже, — сказал наконец, — а вы пока свободны.

Только выйдя за дверь, Шурка вспомнил, что расстреливать его имеет право только морской контроль. А ещё понял, почему именно его поставил командиром отряда… не Беренс, Дзержинский. Других моряков он не знал, а мужество перед лицом любого по высоте и полномочиям начальства — необходимый признак хорошего командующего.

Такая вот мораль, товарищи.

Мораль озвучена, но история не окончена. Её Косыгин продолжает в другой

раз — всякий раз, когда выдается немного времени. Если её слушать, не думая, на время становится легче, и пробирающее до костей, точно стылая сырость, чувство опасности накатывает только на вахте. Это хорошо: в отличие от холода к опасности привыкнуть можно, перестать её замечать — и погибнуть от торпеды в борт или бомбы с внезапно выскочившего из облаков «кондора». Если же человек задумается над байкой, в которой доля обычной флотской травли никак не более половины, то поймёт, что, как ни крути, а по сравнению с давними делами нынешний поход — сущий лайнерный рейс. Всем же, кого нет в кают-компании, остается самое простое утешение: раз у командира есть время и настроение травить морские сказы, значит, всё в порядке.

Глава 10

Снова о Сейберте

Потому снова — о Сейберте.

Прибыв в Петроград, первое что Шурка сделал — забрал поэта-кавалериста из местной чрезвычайки. Корабли шли во вторую очередь, потому как разделывать кили на металл, да ешё во время разрухи — долго, расстрелять же человека тем проще, чем больше неналаженность.

Узилище было под стать персонажу: Петропавловская крепость. Сырые казематы, известные ещё по мемуарам декабристов, отсчитывающая последние дни жизни полуденная пушка… Сейчас там музей, а после кронштадтского мятежа использовали по назначению. Следствие было коротким, место справедливости целиком занимало понятие социальной защиты: лучше расстрелять сотню невиновных, чем позволить уцелевшим заговорщикам устроить ещё один мятеж, на сей раз в Питере. Вот такую неналаженность развел в Петрограде Зиновьев, а она любит дань кровью, и получает её не только с тех, кто в этой неналаженности виноват. Впрочем, Москва уже взяла питерский горком за горло — пока ещё нежно, пока ещё осторожно. В тридцать первом случится знаменитая «ленинградская дефенестрация», зиновьевцев моряки будут выкидывать в окна уютных кабинетов — правда, исключительно первого этажа, чтобы сохранить живьём для следствия. Это тоже будет неналаженность и южноамериканство, но — последние. Тогда же… Тогда, представьте себе, Сейберт боялся, что опоздает. То есть что из Москвы не отправят телеграмму с приказом отменить исполнение приговора, или что местное чека решит опоздание телеграммы изобразить, а понимаемого врагом человека — непременно расстрелять. Впрочем, времена действительно были уже не те. Сейберт успел.

Теперь он и с интересом изучал приложенную к бывшему узнику бумаженцию. В той значилось: «приговор оставить в силе, но заменить на условный».

— Это как? — удивился он, хотя Гражданская война, казалось, отучила удивляться.

— Если оступится даже по мелочи — исполним, — пояснил чекист. — Забирайте своего бывшего поручика. Как его там… Гумилёва Николая Степановича.

То, что Гумилёв перед арестом был председателем петроградского отделения союза поэтов, роли не играло. В ранних двадцатых «бывший» — клеймо, которое можно прикрыть разве что звёздочкой на фуражке. Если фуражка черная, флотская — совсем хорошо.

У Гумилёва фуражки не было — были мешки под глазами, и аккуратно застёгнутый ворот несвежей рубашки, и совершеннейшее спокойствие, когда поэт подписывал постановление об условном освобождении. Поздоровался так, будто расстались не год назад на Азовском море, а вчера после ужина в ресторане.

— Сейберт, — сказал он, — я, правда, благодарен, что ты меня вытащил. Совершенно не верил, что меня расстреляют, но рад, что обязан буду тебе. Не все мои читатели мне симпатичны.

Говорил ровно, точно читал лекцию на литературных курсах, и, разумеется, тыкал: он всегда был скор на приятельство, до прочной же дружбы не доходило никогда и ни с кем.