Авианосец "Атина"
Шрифт:
Вокруг транспортов — кольцо ближнего охранения, греческие эскортные корабли и буксиры-тральщики, британские эсминцы. Конвой общий, и охранение общее, а командует им англичанин, командир соединения из четырех старых эсминцев американской постройки и крейсера ПВО «Кэйро», корабля немолодого, но хорошо модернизированного. Шесть башен со спаренными универсальными орудиями, новенькая система управления зенитным огнем… В смысле отражения воздушных атак маленький крейсер типа «С» даст фору втрое большей «Червоной Украине». То, что англичанин выстроен совсем для других морей, никак не для Атлантики, что его на свежей погоде валяет, что ваньку-встаньку, а океанская волна не заливает разве что трубы и решетку радара близ топа единственной мачты, это ничего. Он идет в Гибралтар, оттуда будет вместе с греками прорываться
Но у врага есть и надводные корабли!
Для борьбы с рейдерами предназначено дальнее прикрытие. Линейный крейсер и авианосец слишком жалко заставлять плестись вместе с транспортами и ловить направленные в строй торпеды. Крейсер, авианосец и четыре новых эсминца идут отдельно, выписывают ломаные линии противоторпедных маневров. Место дальнего прикрытия — в нескольких милях впереди конвоя, на самом опасном направлении. Теперь прикрытием командует Косыгин. Правда, не всем.
Мерцает ратьер с флагмана, доносит обстановку. Пять минут назад операторы радиоуловителя засекли прямо по курсу две отметки. Размер, предположительно, двадцать и десять тысяч тонн. Скорость, предположительно, шестнадцать узлов. Курс — точно! — в лоб конвою.
К гадалке не ходи — линкор или большой авианосец и крейсер или малый авианосец, идут экономическим.
Американцы так далеко не заплывают.
Англичане? Немцы?
В любом случае адмирал ведет основные силы вперед, на перехват. Выяснить — кто, и если враг — подкрасться, как Каннингхэм при Матапане, ударить… В ночной перестрелке авианосец — обуза, потому «Атина» и пара эсминцев сопровождения остаются на прежней позиции дальнего охранения.
Против подводных лодок двух эсминцев — достаточно. С другой стороны, и года не прошло с тех пор, как немецкие линкоры «Гнейзенау» и «Шарнхорст» перехватили и потопили британский авианосец «Глориес», который возвращался от берегов Норвегии под прикрытием именно что двух эсминцев. Условия, конечно, другие, и два эсминца ночью и с наведением по радиоуловителю — совсем не то, что днем на дистанции огня средним калибром. Только все равно неуютно.
«Фрунзе» уходит в ночь.
На «Атине» — боевая тревога, командир принял командование кораблем. Косыгин снимает трубку связи с боевым информационным постом. Интересуется:
— Напомните мне, какого типа у нас радиоуловитель? «Редут-3»? Тогда почему точно такой же уловитель на флагмане десять минут назад засек две цели и держит их, а мы изображаем сову в ясный день? Облачность, плохо проходит сигнал? А почему на флагмане хорошо проходит? Вы там хоть «Фрунзе» видите? Так. Значит — мы сова в пасмурный день, что-то видим, но щуримся. Делайте что хотите, но чтобы через десять минут вы мне доложили, что видите и флагмана, и вероятного противника. Ясно?! Работайте. По исполнении — доложить.
Выдохнул. Хорошо, все это не пришлось выкладывать по-гречески. Был бы эпический подвиг, хотя и достойный не столько Геракла, сколько хитрого Язона. Михаил начал изучать эллинскую речь всего полгода назад, сразу после салоникских событий. Первые греки отправились в Союз учиться управлять радиоуловителями еще позже, до первого выпуска им далеко, так что с «Редутом-3» возятся советские добровольцы.
Вообще занятия греческим оказались весьма благотворны для настроения на борту. Переход по Атлантике, в которой немецкие у-боты ходят стаями, точно треска, дело нервное. И если командиры, сменившись с вахты, будут продолжать думать об угрозе из-под воды и ждать торпеды — матросы это заметят. Такова особенность морской службы. Пусть Косыгин и перенес на «Атину» практику с линейного крейсера — объявлять команде все важные новости по трансляции, всё равно флотская привычка оценивать обстановку по поведению начальства никуда не делась.
Кроме того, в Атлантике другая обстановка, и того, что отлично работало на Средиземном море, здесь недостаточно. Здесь самое нервное время — ночь, режим маскировки точно упаковывает
Включая и командира корабля.
Включая и командующего флотом.
Это, в общем, хорошо и нормально.
Проблема в том, что большая часть личного состава этой самой информации получает недостаточно, а главное — получает её не так. Слов, полученных по корабельной трансляции, по телефонам — мало, человеку для спокойствия нужно видеть и слышать врага самому. Увы, даже днём большая часть моряков не видит ничего, кроме своих машин и приборов, но есть и «зрячие» места — и от них информация о том, как обстоят дела, как-то просачивается. Именно что как-то: её берут из интонации голоса в телефонной трубке, из длины перерывов в сообщениях по трансляции, из выражения лица командира боевой части. Всё, чего человек не видит, ему дорисовывает воображение. И каждый моряк ведет отдельный бой на личном корабле.
Днём, и когда трансляция работает хорошо, то есть доставляет воображению правильные образы, всё в порядке, можно воевать. Правильные, кстати, вовсе не значит правдивые. На «Фрунзе» в бою у Салоник, например, все были уверены в победе даже тогда, когда в боевой рубке собирались топить корабль. Даже после цусимского разгрома находились моряки, которые лично видели потопление многих японских кораблей, и переубедить их было невозможно. Это — после дневного боя, люди, которые своими глазами видели боевую линию врага. Что говорить о тех, кто следит за противником по приборам и докладам? Или о тех, кто обслуживает механизмы корабля, и доступа к сведениям о противнике не имеет вообще?
Внизу могут успеть себя похоронить прежде, чем устранят повреждение. Косыгин хорошо помнит, что чувствовал, когда «Фрунзе» в шторм накренился почти до предела, за которым — опрокидывание. Он тогда был именно в информационном посту, глубоко под ватерлинией, и отлично понимал — если что, ему не выбраться. Все обошлось, креномер отсчитал градусы обратно, паники не было — в том числе потому, что все командиры держались спокойно.
У иных краснофлотцев, было, дрожали руки.
Смесь уверенности с некоторым фатализмом, верное слово, тон, решение, приказ — то, что сохраняет настроение на боевом посту. Если краснофлотец дергается, мечется, испуган и бел лицом — это бьёт по нервам, но это можно выдержать — и прекратить. Если командир — считай, пост выведен из строя. Прежде всего потому, что командир знает больше. Командир же корабля в восприятии команды знает всё, даже если на деле ничего не понимает и совершенно запутан. Почему Косыгин ночами спит — хотя дергают так, что впору отсыпаться днём? Потому, что сам факт порождает в команде бодрость. Первый после Бога давит койку — значит, опасность не слишком велика. Вот теперь его разбудили — и эта весть будоражит корабль, без всякой трансляции разлетается по самым дальним постам и отсекам.
Потому Косыгин решил немного помочь помполитам и восстановить старую флотскую традицию. Раз уж его, командира корабля, допускают в кают-компанию — то с него истории. Помимо прочего — отличная практика в греческом для него, дополнительное понимание того, что есть такое РККФ — для греков. А еще всем становится немного легче. Просто оттого, что у командира есть время и желание травить байки.
Начать стоило с того, что все советские товарищи знают, но до греков пока никто не довел. Байки про Шурку Сейберта — дело правильное и вполне допустимое, Александра же Андреевича Сейберта следует упоминать исключительно уважительно. Первый — фольклорный персонаж, дружеский шарж на второго, который — настоящий человек. Во всех смыслах этого словосочетания. Нужно сказать, что советский флот совершенно немыслим без обоих. Даже с учетом того, что и Шурок с некоторых пор двое — но это другая история, про неё позже.