Авианосец "Атина"

Коваленко Владимир Эдуардович

— Я сказал бы, что это обычно, но… Для советского корабля это не так?

— Для советского корабля это почти катастрофа. Для помполита, если он не только что назначен — признак полностью проваленной работы.

Грек задумался.

Косыгин почти услышал, как в мозгу профсоюзного вожака со звоном разлетается левацкая картина мира — точно в нее, хрустальную, залепили из главного калибра.

— Это если сравнение не в пользу советского корабля? — уточнил грек. В черных глазах таяла надежда оставить хоть что-то от прежнего мира.

— В любом случае, — отрезал Косыгин. — В любом. Потому что — вещизм. Не идеи, а жратва, барахлишко, деньжата…

Помполит о греков почесал нос.

— Но в этом смысл профсоюзов. В этом смысл социализма! Хорошая жизнь

для трудящихся.

Косыгин хмыкнул.

— У капиталиста всегда больше. Больше, чем у крестьянина, рабочего, командира авианосца, в конце концов. И какая шкурнику разница, что в обществе стало чуть лучше всем? Он хочет себе… Да, пока предел мечтаний призванного из деревни парня — форменка шикарней, чем у матроса американского флота и сытная кормежка трижды в день, опасность невелика, это мы обеспечиваем. Пока предел мечтаний комсостава — большая квартира с обслугой, а после отставки уютный домик на южном побережье, это тоже допустимо. Увы, чем дальше, тем больше шанс, что любовь к вещам заставит человека предать… Потому в социалистическом обществе человек должен любить справедливость. Или Родину. Или море. Или, на худой конец, власть.

Для человека, который вдруг выяснил, что вместо идейных союзников работает, скорей, на политическую противоположность, грек держится молодцом. Даже шутит, хотя и вымученно.

— Жену-то хоть любить можно?

Косыгин ухмыльнулся.

— Нужно. Для того нам и положены золото на рукавах, и квартиры с домработницами, и домики у моря в перспективе.

А еще для того, чтобы не приходилось думать о неположенной ерунде, именуемой бытом и целиком сосредоточиться на службе.

Глава 8

Вест и ост

20 марта 1941

Норфолк, порт, авианосец «Афина».

Косыгин идет вдоль строя — рука в белой перчатке прижата к виску, шаги стучат сухо, точно на каждом шаге каблук загоняет в палубу гвоздь. В голове неожиданно тяжело, помимо очерёдности положенных уставом действий, в висках тяжело крутятся мысли. Новый командующий совсем не похож на Лаврова, что выиграл бой у Салоник. Тому в голову бы не пришло перед выходом в поход устраивать смотр с построением команд. Врага били без надрыва, даже топиться собирались, был в бою такой вариант, и то в рабочем порядке. А здесь… Страсть, порыв, семафорный сигнал: «Экипажу поднять настроение». Зачем? Оно и так не низкое. Только-только выбрались со снулой, в оранжево-зеленых нефтяных разводах водицы порта, как — на тебе, стопори машины, от линейного крейсера отваливает катер под адмиральским флагом.

Команда — во фронт, командир докладывает и занимает место за правым плечом командующего. Тот вполоборота обернулся к строю, разглядывает комсостав. За добрых три месяца в порту не озаботился. Было, вызвал Косыгина, прямо сказал, что в воздушной войне ничего не понимает и не собирается, потому все на командире авианосца. Принижать полезность что корабля, что его командира, адмирал не собирался. Сказал:

— Теперь вы, Михаил Николаевич, мои глаза. И, заметьте, я не думаю, как глаз работает. Я им смотрю. От «Атины» жду того же.

Адмирал разворачивается к строю. Несколько слов — по-русски, и сразу же перевод по-гречески. Стихийный рев ничуть не напоминает уставное слитное, понятное «Ура!».

Всего ничего — выложил, сколько и чего отправляется в путь через океан. Двадцать четыре транспорта гружены под верхнюю риску, вокруг них замерли в охранном ордере корабли конвоя. Линейный крейсер, авианосец, крейсер ПВО, эсминцы, что привели чиниться подранков со Средиземного моря — дальнее охранение. Ближнее — для Косыгина — сюрприз, но теперь он понимает, ради чего министр вооружений воюющей державы торчала в Соединенных Штатах больше месяца. Корабли имеют сугубо мирный вид, не красавцы: толстоватые обводы, корма резко обрублена, даже стволы четырехдюймовых орудий кажутся грузовыми стрелами. Завидев, полез в справочник Джена — наизусть такой антиквариат не припоминался, хотя показался смутно знакомым. Верно:

эскортные корабли, построены еще в империалистическую войну, выводились из строя, их продавали частным владельцам… но вот они здесь. Все восемь штук, что оставались в американском флоте, еще шесть выкуплены у хозяев. Не узнал сразу потому, что профиль поменялся: вместо трехдюймовой пушки на надстройке свили гнездо тяжелые пулеметы. Англичане, когда отдавали базы за полсотни эсминцев, этими корабликами побрезговали, а зря. Скорость в восемнадцать узлов, мореходность вполне достаточная, чтобы пересечь океан, пушек — как раз чтобы разобраться с подводной лодкой, если та сдуру всплывет, новенький противолодочный бомбомет позволяет поохотиться и на ту, что прячется на глубине. Что еще нужно эскорту конвоя?

Адмирал приветственные крики попросту впитывает.

Снова говорит: фраза по-русски, фраза по-гречески.

— Славному экипажу «Атины»… за освоение материальной части… от граждан дружественной страны…

Что?

Жаль, «кошки» выбраны все, больше ни одной нет в природе. Но Косыгин и «Брюстерам» с дарственной надписью «От рабочих Детройта» будет очень и очень рад. Да просто несколько новеньких райтовских моторов, в запас — великолепно. Пойдут даже с гравировкой «От буржуев с Уолл стрит» или «От гангстеров Чикаго». А может, доведется принять в противоторпедные були дополнительные тысячи литров высокооктанового бензина? Царский был бы подарок… Еще хочется новые радиостанции военного образца, зенитные «эрликоны» — и снарядов к ним побольше, побольше! О палубной же катапульте, хотя бы одной-единственной, командир авианосца не смеет даже мечтать…

— … полотно работы Рембрандта…

Косыгин выдохнул. Ничего полезного, исключительно — поднять настроение. Пусть картина стоит как десять «брюстеров» — если Клио немедленно не продала подарок, значит, не смогла по политическим причинам. Ничего хорошего… но и ничего плохого. Можно повесить где-нибудь, где даже рядовой матрос может полюбоваться.

— … «Афина».

Косыгин видит, как дернулась — самую чуточку — правая рука кап-два Колокольцева. Не стой командир авиагруппы в парадном строю, уже прикрыл бы лицо рукой. Грек-связист никак не обладает навыками Ренгартена, и как ни старается удержать лицо — видно, что ему хочется зажмуриться и не видеть содержимого тяжелой золоченой рамы. У помполитов физиономии скучкающие: опять им напоминать личному составу, что корабль назван в честь города. Особист щурится на картину, точно на портрет Муссолини. За сохранностью шедевра следить придется ему.

Афина на картине совсем не похожа на древнегреческое божество. Грустная девушка в доспехе семнадцатого века, и только. На шлеме, среди перьев ярко-алого плюмажа, таращит глаза сова. Тяжелые, тусклые блики на вороненом доспехе, край округлого железного щита… Михаил, как всякий моряк, в приметы, на всякий случай, верит. Нарисуй Великий голландец Афину-победительницу, что в радости потрясает копьем — загрустил бы. Не везет русскому флоту на «Паллад»! Хватит той, что в империалистическую войну погибла со всем экипажем.

Негоже хвалиться, идучи на рать.

По счастью, эта Афина — другая, печалящаяся.

Вдруг в голове всплыло — то ли слышал когда и забыл, то ли под влиянием адмирала внутри зашевелился нерожденный поэт:

"Когда на смерть идут — поют,

А перед боем можно плакать…"

Основательница Афин уходит мстить за разрушенный фашистами город.

Хорошая линия. Довести до помполитов… Первое, Афина есть мифологизированная основательница города, в честь которого назван корабль, и в этом качестве украсит собой… что-нибудь, что под главной броневой палубой, но не слишком испачкано смазкой. Второе, эта Афина — не Паллада. Нет, нет и еще раз нет, подходящий эпитет пусть найдут сами. Третье — картина передана в качестве частичного возмещения уничтоженных при фашистских обстрелах и бомбежках греческих культурных и исторических ценностей. Значит — свое, холить, лелеять, случись что — спасать, как японцы портрет императора. И четвертое… Пусть особист не глядит на совоглазую, как солдат на вошь!