Артезиан
Шрифт:
– Здравствуй. А что ты здесь делаешь?
Голос у нее был какой-то необычный. Почему необычный, Вадим, пожалуй, объяснить бы не смог. Да нет, голос-то нормальный, но вот интонация, произношение некоторых звуков...
Машинально ответил:
– Что делаю? Купался вот... Радиатор залил.
Девочка склонила голову на плечо и внимательно слушала. Было ей на вид лет пять. Может, шесть. Вадим заметил прислоненный к кабине большой оранжевый обруч, похожий на хула-хуп, и это почему-то привело его в чувство. Он резко повернулся и сел на песок.
–
– Гуляю. Еще цветы собирала. Вот, - на подножке лежал букет из десятка крупных, бордово-черных в вечернем свете, тюльпанов.
– И давно ты здесь... гуляешь?
– Давно. Солнышко еще вон там было, - она показала пальчиком.
Вадим прикинул - часа полтора-два.
– Только я на том берегу была. Я видела, как ты купался.
Вадим вспомнил, как он купался, и поежился. Говорила она явно с каким-то акцентом, хотя и свободно. В голове мелькнула шальная мысль:
– Слушай, ты русская? Как ты сюда попала?
– Это как, "русская"? Я Тея. А попала просто, - девочка удивленно пожала круглым плечиком и зачем-то кивнула на хула-хуп, - я же сказала, что гуляю.
– Та-ак, - озадаченно протянул Вадим, - значит, гуляешь... А почему на тебе ничего нет? Ну, из одежды.
– Так ведь тепло, - она улыбнулась, - а я тут со змейкой подружилась! Тебя как зовут?
– Вадим. С какой еще змейкой?
– Я тебе сейчас покажу. Хочешь посмотреть?
Она наклонилась, как-то странно не то тихонько свистнула, не то зашипела, и протянула руку. Вадим глянул и почувствовал, что на голове у него шевельнулись волосы. У колеса, свернувшись в тугой клубок, лежала гюрза. Он не заметил ее сразу потому, что лежала она совершенно неподвижно, слившись серо-стальными кольцами с пыльной резиной колеса. И еще потому, что внимание было всецело поглощено другим. Это был явно не уж. И даже не обычная песчаная гадючка, которые здесь, хоть и не часто, но встречались, а самая настоящая гюрза. Он видел таких, когда пару лет назад отработал один сезон на Устюрте, и сейчас понял это сразу.
Из клубка высунулась и поплыла навстречу протянутой руке тяжелая, как молоток, плоско-треугольная голова.
Оценивать ситуацию времени не было. Оно вдруг невероятно сжалось, и в следующие несколько мгновений тело срабатывало быстрее, чем мозги.
Не вставая, Вадим прыгнул вперед. На лету резко рубанул сверху вниз ребром ладони и встретив упругое сопротивление понял, что не промахнулся. Чудом отклонил голову от выступающей ступицы колеса - реакция у него всегда была хорошей - и всем своим без малого центнером врезался в нее плечом. Тут же вытянутую правую руку пронзила жгучая, сводящая судорогой, боль. Он вскочил на ноги, поймал за хвост метнувшуюся под колесо змею и дернул. Коротко размахнувшись, хрястнул ее головой о бампер и отбросил извивавшееся тело в сторону.
За спиной послышался сдавленный вскрик:
– Зачем ты ее!? Она тебя не трогала! Ты первый напал!
– Молчи уж, - руку охватывало жаром и тяжестью, будто в жилах был расплавленный свинец, а не кровь. Место укуса быстро опухало.
Он знал, что после укуса гюрзы, да еще в это время года, выживают редко, в исключительных случаях.
Вадим отшвырнул обруч,
Подхватил девочку и одним движением подсадил ее в кабину.
– Садись, поехали. Тея, говоришь, тебя зовут?
– Тея. А куда мы поедем?
– Куда, куда... На Кудыкину гору.
Он захлопнул дверцу и обежал вокруг машины к водительскому месту. "Челита", будто сознавая критичность ситуации, завелась сразу, с пол-оборота. Вадим рывком тронул с места.
– Подожди! Мой хроник остался. И цветы. Ну ладно, он сам, - непонятно сказала Тея и замолчала, видимо почувствовав, что происходит что-то серьезное.
Вадиму было не до нее. В руке билась пронзительная, сводящая с ума, боль. Лоб покрылся испариной, начинался озноб. Рука отекла, пошла лиловыми, с белесыми прожилками, пятнами и стала снаружи, да и внутри тоже, похожей на только что вынутую из котла ливерную колбасу. Тело волнами сотрясала крупная судорожная дрожь, и приходилось напрягать все силы, чтобы удержать непослушными пальцами прыгающий в руках руль.
На стоянке он открыл дверцу и, не глуша двигатель, вылез из машины.
– С-сиди здесь. Й-я сейчас пр-приду, - мышцы лица сводила судорога и он заикался.
Взобрался по запрокидывающейся лесенке в станцию, включил показавшийся удивительно тусклым свет. Трясущимися руками вывалил на диван содержимое аптечки. Противозмеиной сыворотки, конечно же, не было. Йод, анальгин, фталазол, валидол... Бинты, жгут, какие-то склянки... Кинул в рот пару таблеток анальгина, разжевал и запил теплой водой из бачка. Не ахти что, но все же.
Солнце село. "До лагеря не дотянуть, - тоскливо подумал Вадим, глядя в распахнутую дверь станции на узкую, желтовато-оранжевую с зеленой каемкой, полоску заката, - двадцать километров по бурунам, ночью..."
Вдруг остро, до рези в глазах, до зубовного скрежета, захотелось жить. Жить, жить. Все равно где, как - только бы жить. К горлу подступил горячий комок. Он судорожно глотнул, но тут же взял себя в руки.
"Ну вот, начинается. Страх смерти. Симптомы, как в инструкции". Вадим увидел в засиженном мухами зеркальце чужое, одутловатое, синюшного оттенка лицо с узкими щелочками глаз. Скривившиеся в усмешке рот.
"Да что за хрень, - пронеслось в голове, - чтобы я, молодой, здоровый парень, вот так взял и сдох в этой степи!? Ну уж нет, дудки".
Он спустился вниз. Нетвердо, держась за лесенку, встал на трясущихся ногах. Горизонт стремительно запрокидывался вверх, потом тяжело куда-то проваливался. Заплетающимися ногами побрел к "Челите".
Над бурунами поднималась огромная, оранжевая, как будто нарисованная сумасшедшим импрессионистом, Луна. Сознание уплывало, срывалось в штопор, раздваивалось. "Что это я - пьян, что ли?..
– тягуче проплыло в голове, - где ж это я так нарезался?" Потом вспомнил - змея. Да, меня укусила змея. Надо в лагерь. Быстрее в лагерь. Не упасть. Только не упасть.