Артезиан

Тушканов Виктор Львович

Вадим мучительно размышлял. Разбитые часы? Плечо? Плечо болело. Через дыру в рубашке видна была здоровенная ссадина, вок­руг которой расплывался багрово-черный кровоподтек. Нет, это не аргумент - плечо он мог разбить где угодно, а теперь ему ка­жется, что о ступицу. Да хоть бы и о ступицу, это ничего не доказывает. Нужно что-то вещественное, бесспорное. Что?.. Что могло остаться, какие следы?

Следы! Там, у артезиана, влажный песок и на нем должны остаться следы. Четкие отпечатки маленьких босых ног. Если их еще не замело ветром.

Сжав

зубы, Вадим гнал "Челиту" к артезиану. Неслась нав­стречу степь, машина стонала и скрипела всеми своими изношен­ными частями, птицей перелетала через узкие песчаные заносы, становилась чуть не на два колеса, когда он круто вывора­чивал руль, огибая бурунные гряды. Быстрее. Еще быстрее. Надо успеть. Успеть, пока песком не занесло следы. Если их уже не занесло.

Так рискованно по бурунам он еще не ездил. Наверное, до него вообще никто так не ездил, даже когда гоняли сайгаков. Вадима мотало в кабине, как клоуна на пружинке. На неожиданной яме он больно ударился головой о потолок, зубы клацнули, и во рту почувствовался привкус крови. Рессоры, только бы выдержали рессоры. "Челиточка, девочка моя, не подведи! Сегодня же поменяю тебе масло, зуб даю, поменяю. Ну, еще немножечко, ну еще!.." Его швырнуло разбитым плечом на дверцу кабины. В глазах потемнело от боли, но он лишь чертыхнулся.

Не заблудиться. Самое главное, не заблудиться. Ни черт, ни сам господь бог не разберет, где и как он вчера ехал. Ему повезло. Минут через десять этой бешеной гонки колеса мягко прошелестели по подсыхающему такырчику, он врубил раздатку и с гребля невысокой песчаной гряды увидел стоянку. Недалеко же он вчера уехал.

Бурстанки, водовозки. Станция. В станции все еще горел свет. Не задерживаясь, Вадим повернул влево и уже знакомой дорогой помчался к артезиану. Не доезжая с полкилометра, решил было срезать, но рассудок взял верх. Через эту гряду "Челита" не перетянет. Сядет. Прямая дорога не всегда самая короткая.

Над горизонтом показался краешек Солнца.

Артезиан, так хорошо видный со стоянки, открылся после очередного поворота, как и вчера, неожиданно. Вадим резко затормозил и выскочил из кабины.

Поздно. Ветер трепал водяную струю, срывал с нее крупные капли и швырял их на песок. Следов не было. Ни его, ни Теи. Вадим обошел вокруг озерца, всматриваясь в каждую подозри­тельную ямку. Обошел так, для порядка, понимая, что это бес­полезно и ни на что не надеясь. Вернулся к машине.

Беспокойно шумел камыш. Он беспомощно огляделся. Все было, как вчера. Вот здесь он лежал. Здесь стояла "Челита". Метрах в пяти Вадим увидел полузанесенную песком мертвую змею. Она лежала, как обрывок давным-давно брошенного кем-то старого каната. Вспомнил: "Мы с ней подружились". Кто придумал, будто за каж­дую убитую змею отпускается сколько-то там грехов? "Она бы и тебя те тронула, если бы ты не напал. Зачем ты ее убил?"

Вдруг ему показалось, что мертвая гюрза шевельнулась. Он подошел ближе. На бессильном, тускло-свинцовом теле багровели два крупных тюльпана. Их тяжелые правильные головки с глянцеви­тыми лепестками трепетали, кланялись под порывами ветра, их присыпало пескам, но они тут же упруго выпрямлялись

и отряхивались. Невдалеке Вадим заметал еще один. Он зацепился за кустик ковыля и его почти занесло. Потом нашел еще два. Он поднял их и сел на песок. Значит, это все-таки было. Было. Что-что, а цветы он в бреду рвать не мог.

Вадим, зажав тюльпаны в руке и осматривая каждой кустик, прошел по ветру метров пятьдесят, но больше ничего не нашел. Вернулся и взял те два, что лежали на убитой змее. Подумал, и положил их обратно. Уже залезая в кабину, рядом с колесом увидел еще один.

Он сидел в станции и доедал паштет, когда услышал шум подъезжающего автобуса, и в станцию вскарабкался Лешка.

– Здорово, студент! Так как тут, живой? Чего не встречаешь?

– Живой, - Вадим хрустнул огурцом, - местами.

– Где это ты рубашку порвал?
– Лешка увидел его плечо и присвистнул, - ох, и ни фига себе! Ты что, Вад, с басмачами дрался?

Рассказать? Лешка, вообще-то, любитель фантастики, но одно дело читать, а другое... Хмыкнет насчет богатой фантазии и все. Может, посоветует рассказ написать. Никто не поверит. Он бы сам не поверил.

– Смеяться будешь, Лешь. В темноте вышел проверить, на месте ли Млечный Путь, зацепился со сна о собственную ногу, и грохнулся с лесенки.

– Сверху бы и проверял. Работать сможешь?

– Отчего ж не смогу? Это только снаружи так страшно, внутри порядок.

В станцию забрались девчонки. Лидка увидела лежащие на сто­лике цветы:

– Ой, Вадимчик, какая прелесть! Где ты их взял? Можно один?

– Конечно, Лидок. К обеду дойдем до артезиана, сама нарвешь хоть букет.

Она взяла тюльпан, воткнула в прическу, и чмокнула его в небритую щеку. Оставшиеся три Вадим протянул Каринке:

– Держи. Это тебе.

Как она похожа на Тею. Глаза. Даже не цвет, а какое-то особое выражение. И ведь она красива. Странно, как он не замечал этого раньше. Чувствовал, но не понимал. Не понимал, потому что привык к тому стереотипу, который примелькался на экранах кино, открытках в любом газетном киоске, а здесь новое, какое-то высшее, что ли, измерение. Красива той особой, не броской красотой, что не исчезает по вечерам, когда смывается губная помада и прочая штукатурка, но горит ровно и долго, не слабея и не старея с годами, а просто становится богаче, постоянно переходя в иное, неведомое качество, которое нужно познавать снова и снова.

Карина взяла цветы и поднесла их к лицу.

– Тюльпаны не пахнут, Кариночка.

– Пахнут. Это просто ты не чувствуешь. Спасибо, Вадим. Что у тебя с рукой?

– Ерунда. Бандитская пуля. Не обращай значения.

– Давай я тебя полечу.

– Как полечишь?!.
– Краешком зацепив сознание, пронеслась дикая, невероятная ассоциация.

– Ну, обработаю перекисью и перевяжу. Что с тобой?

– Ничего... Хорошо, Карин. Перекисью можно, а вот перевязывать, это лишнее. На солнышке быстрей заживет.