Артезиан
Шрифт:
Так было всегда. Всегда он искал какие-то оправдательные, смягчающие формулировки, вместо того, чтобы сказать подлецу, что он подлец. Подонку - что он подонок. Даже когда однажды в парке он стоял в очереди за мороженным, а тем временем подвыпившая патлатая шпана пристала к ожидавшей его на лавочке девушке, он до последней секунды пытался что-то объяснить, уговорить, делая вид, что не замечает откровенную грубость, мат, понимая, что это бесполезно и презирая себя. А эта мразь наглела все больше, принимая его нежелание драться за трусость. Потом, после этой последней секунды, когда девушка вдруг расплакалась, они поняли,
А следовало просто размазать мороженное по самой широкой харе, а потом бить. Сразу. Молча.
Почему вот сейчас не он, Вадим, говорит эти слова, а Резо, который на полголовы ниже этого долдона и на добрый десяток кило легче. Почему?..
– Что ж ты рогача не завалил, а? Не догнал рогача? Это же самка. У нее ведь, наверное, дети есть, а дорогой? Наверняка есть. Да если б не дети, черта-с-два б ты ее догнал на своей таратайке!
– А тебе что? Чего ты-то возникаешь? Твой что ли сайгак? Завидуешь, так и скажи, - Генка все еще ничего не понимал.
– Резо, - Вадим услышал свой голос, и ему стало противно, - может не надо? Ну его к чертовой матери, пускай едет.
– Ты стой, молчи. Этот словами не поймет. Здесь нужно выработать условный рефлекс.
Резо шагнул вдруг вперед, взялся за ствол ружья, вырвал его у неожиданно растерявшегося Генки и швырнул на песок. Побелевшими от ярости губами выдохнул:
– Ты, наверное, очень голодный, да?! Сейчас я тебя покормлю.
– Ты чего, Резо, ты чего?.. Эй, Вадим, скажи ему! Чего он распсиховался? Я же не для себя, для всех... Приедем на базу, на кухню отдам.
– Резо, все, хватит. Брэк, - мордобоя еще на профиле не хватало, - конечно, отдашь, Гена, не выбрасывать же его теперь. Только, пока сезон не откроют, пукалку твою я здесь что б больше не видел. Увижу - разобью о твою же дурацкую башку. Любопытно, что крепче окажется. Понял?
– Да понял я, понял... В том году у Мазура работал, весь сезон только на сайгачатине и жили, и никто не выступал.
– У Мазура, может, так было, а здесь нет. Я хочу, чтобы ты это хорошо понял.
Вадим круто повернулся и зашагал к "Челите".
Вернувшись, он, не заходя, заглянул в дверь станции. В полумраке слышался шелест ленты, через равные интервалы времени сухо щелкали переключатели каналов.
– Переписываешь?
– Не. В хоккей играю. Что так долго? Резо там не помер?
– Да, так... Сейчас подключится.
Лешка повернулся и внимательно посмотрел на Вадима.
– Генка?
– Генка. А ты что, тоже видел?
– Мимо проезжал. Не остановился только. Ну иди, отдыхай, я сам сработаю.
В тени у станции на подстилке лежала Каринка. Вадим подошел и сел рядом.
– Ты что, не загораешь, Карин?
– на ней был успевший выгореть на солнце ситцевый халатик. Обычно девчонки работали в одних купальниках. Опять-таки, в отсутствий высшего начальства.
– Я вчера обгорела немножко.
– А... У Лиды крем есть. Принести?
– Спасибо, Вадим. Я уже намазалась.
Невдалеке из норки выскочил суслик. Застыл серым столбиком, нерешительно свистнул.
– Внимание на косе!
"Ду-дум-м!.."
– Слушай, Карина, а чего ты пошла в геологию?
– А что?
– В общем-то, ничего. Непонятно просто, куда вы все деваетесь после получения дипломов. На геофаке две трети личного состава девочки. А работают... Та замуж вышла и дома сидит, другая лаборанткой при кафедре, эта моды демонстрирует... Хоть в детсад воспитательницей, лишь бы в поле не ехать. Начинаются книжек - горы, пустыня, тайга... Палатки, гитара, песни-пляски у костра, коньячок под шашлычок. Сезон поработает, и решает - все. Хватит. Никаким пряником в эту "романтику" не заманишь.
Вадим замолчал, не понимая, к чему он все это наговорил. Совсем ведь не то хотелось сказать! Вообще ничего не хотелось говорить, а просто сидеть рядом с этой тоненькой, смуглой девочкой и молчать. Сидеть и молчать. И чем она его так зацепила?.. Точно, как в той песенке: "Я гляжу ей вслед - ничего в ней нет. А я все гляжу..." Разве что, глаза - днем изумрудно-зеленые, к вечеру малахитовые с коричневатым оттенком. Вадим такие видел впервые. Ну, глаза, ну зеленые, ну и что? Мало ли, у кого какие глаза!
Каринка взглянула на него и села, обхватив руками загорелые коленки.
– Не знаю, Вадим. Мне пока нравится. Мы еще в детдоме втроем с подружками решили после восьмого класса в нефтяной поступать. К нам в школу перед экзаменами геолог приходил, рассказывал. Молодой такой, в очках и с бородкой. Так говорил интересно! Все девчонки на него моментально запали.
– Наверное, Сергей Векслер. На такие мероприятия всегда его посылают. Этот кому хошь мозги запудрит. Умный парень, начитанный, а уж язык подвешен... Пять лет, как диплом получил, а уже партией командует. На Каспии стоят, в Дагестане.
– Ага. Подружки к нему на практику попали. А я сюда попросилась, хотела настоящую пустыню посмотреть.
– Насмотришься, - усмехнулся Вадим, - хотя здесь и не совсем настоящая. Полу.
Достал барбариску, протянул Каринке.
– Хочешь?
– Давай. Как, помогает?
– Да, вроде. Лешка говорит, самовнушение.
С некоторых пор эта девчонка действовала на него удивительней образом. Было в чертах лица ее, глазах, голосе, манере держаться что-то такое, чего Вадим никогда не смог бы сформулировать даже для себя, но это "что-то" придавало ей новое, незнакомое и необъяснимое качество. Вроде, она случайно оказалась здесь, на этой Земле, и теперь с интересом оглядывается, познавая мир, в котором ей предстоит жить. Его и тянуло к Каринке, и почему-то побаивался оставаться с ней наедине. Когда она на него смотрела, Вадиму казалось, что его обволакивает легкая, незримая, но удивительно прочная паутинка. К своим двадцати пяти годам он, слава богу, научился держать себя с женщинами просто и непринужденно. "Влопался я, что ли?
– усмехнулся Вадим, - да ну, чепуха, мне давно уже не шестнадцать. Хотя... Себе-то врать не надо. Ни к кому ведь такого не было. Познакомились, сходили в кино, в кафешке посидели, переспали раз-другой... И все. Разве что, Наташа Лукина?"