Адам Смит
Шрифт:
Смит представляет себя на коленях на базарной площади в Керколди. Это так нелепо, что он незаметно для себя резко качает головой.
И все же Джонсон по праву «великий хан литературы». Ученость его необъятна, а острая наблюдательность и грубоватое остроумие неистощимы. Когда он говорит, будучи в ударе, можно только молчать, слушать и изумляться! Говорят, что Джемс Босуэл, свой брат шотландец, бывший глазговский студент Смита, а ныне малоудачливый эдинбургский адвокат, записывает для потомства каждое слово доктора. Может быть, он и прав.
Есть такой английский анекдот.
Адам Смит был клабмен. Но его клабменство было ничто по сравнению с культом клуба, который ввел Джонсон. Как подобает знаменитому создателю толкового словаря, он даже изобрел по этому поводу особое слово — clubbable, то есть «клубоспособный», «клубопригодный» (человек). Наверно, добрая половина его жизни прошла в тавернах и кофейнях, его клубах, где он говорил, говорил, говорил, а иногда читал и писал.
В 1764 году Джонсон и его друг художник Джошуа Рейнолдс основали клуб, который позже стал знаменит под именем Литературного клуба. По пятницам раз в неделю в отдельном зале таверны «Голова турка», что на Джерард-стрит в Сохо, ужинало небольшое общество, причем ужин и беседа затягивались обычно до полуночи, а то и позже. Мы знаем из дневника Босуэла, что 31 марта 1775 года, явившись в клуб (уже сильно пьяным) в одиннадцать часов вечера, он застал в сборе всю компанию во главе с Джонсоном, от которого получил резкий выговор за свое поведение.
Разумеется, члены клуба, встречались не только на этих регулярных собраниях. Они бывали в одних и тех же домах и кофейнях, виделись в театре, на прогулках, а иные и в злачных местах, которыми Лондон изобиловал. Зафиксировано, например, что 11 января того же 1775 года Смит обедал у Рейнолдса вместе с Джонсоном и Берком. Но клуб объединял их достоянной и прочной связью.
В клуб входило несколько аристократов, однако не потому, что они были знатны, а потому, что были умны и образованны. Но лицо клуба определяли интеллигенты типа Джонсона и Рейнолдса, литераторы, ученые, артисты. В 70-х годах это, был своеобразный центр культурной жизни Лондона.
Уже трех названных имен (Джонсон, Рейнолдс, Босуэл) было бы достаточно, чтобы клуб вошел в историю. Но его членами были, кроме того, великий актер Дэвид Гаррик, историк Эдвард Гиббон, писатель Оливер Голдсмит, отец и сын Шериданы, виднейшие парламентские ораторы партии вигов Эдмунд Берк и Чарлз Джемс Фокс. Членом клуба был, между прочим, английский посол, в Неаполе и любитель-археолог сэр Уильям Гамильтон, впоследствии муж знаменитой Эммы Гамильтон.
В 1775 году Адам Смит, живший уже более двух лет в Лондоне, был принят в клуб Джонсона. Прием не был простой формальностью: Гиббон при первом голосовании был забаллотирован, а Босуэл рассказывает, что, когда его принимали, он сидел в квартире одного из друзей — членов клуба, ожидая итогов голосования, и даже беседа очаровательной хозяйки дома не могла отвлечь его от беспокойства.
Отсутствие Босуэла в Лондоне избавило Смита по меньшей мере от одного черного шара при баллотировке Босуэл был не в восторге от приема Смита
Разговоры в клубе касались главным образом политики и литературы. В ходу были стихотворные шутки, пародии, юмористические прижизненные эпитафии. Смит, конечно, не отличался в этом деле. Но его имя осталось в одном любопытном стихотворном сочинении, которое написал член клуба священник Барнард, издеваясь над грубостью Джонсона. Автор пишет, что он будет учиться у Смита мыслить, у Берка — говорить, у Гиббона — писать сжато и точно, а у Джонсона ему остается учиться только вежливости.
2 апреля 1775 года было воскресенье. Тихое, набожное английское воскресенье, о котором один француз в свое время заметил: в этот день англичане уныло развлекаются согласно странному обычаю своей страны.
Семьи богобоязненных лавочников тянулись в приходские церкви. На улицах не слышалось обычных шумов — цоканья копыт о камни мостовой, грохота телег и карет, криков уличных торговцев и разносчиков.
Джемс Босуэл проснулся поздно, а вышел из дому ещё позже. В мещанскую приходскую церковь его не тянуло. Легко позавтракав у жившего по соседству приятеля, он прошелся по пустынным улицам. Потом вспомнил, что уже давно собирался послушать мессу в часовне баварского посольства, которое было в полумиле ходьбы от его квартиры на Джерард-стрит. Пышность католических богослужений всегда привлекала его, а в юности он чуть не перешел в римскую веру.
Но он опоздал. Месса кончилась, из часовни выходили последние молящиеся. Босуэл грубо выругался про себя и тут же попросил у бога прощения. Попросив прошения, подумал, что не ясно, к какому богу он, собственно, обращается — католическому или протестантскому. Он остановился в нерешительности, вынул из жилетного кармана часы и щелкнул крышкой: было половина двенадцатого. До обеда оставалось добрых три часа, если не больше.
И вдруг его осенило: где-то здесь, совсем рядом, на Саффолк-стрит близ Черинг-кросса, живет Адам Смит.
Подумав о Смите, он почему-то сразу вспомнил, что Смит говорил о нем: этот молодой человек обладает счастливой легкостью манер. Это навело Босуэла на привычные мысли о своем характере, и он задумчиво постоял у закрытых ворот посольства.
Особого желания видеть Смита он не ощущал. Но, во-первых, было интересно узнать, чем занимается его бывший профессор и как подвигается его сочинение, о котором Босуэл слышал и в Эдинбурге и в Лондоне. Во-вторых, хотелось поговорить с ним о Джонсоне. А в-третьих, лучше Смит, чем ничего: все равно надо как-то убить время.
Быстро прикинув все это, Босуэл зашагал по Саффолк-стрит к дому, где, как он знал, сдавались меблированные комнаты и где, несомненно, жил Смит. Он не ошибся. Бойкий малый, который встретился ему на лестнице, оказался слугой Смита.
— Доктор с раннего утра занимается с секретарем, — сказал лакей, сначала нагловато, а потом удовлетворенно оглядывая гостя. — Но я провожу вас, сэр. Ведь святое воскресенье не для того, чтобы корпеть над бумагами.
Босуэл не любил панибратства со слугами и не улыбнулся. Он вошел в маленькую переднюю и, оставив шляпу, прошел в кабинет Смита.