Адам Смит
Шрифт:
— Весьма вероятно. В Париже квартиры тоже гораздо дороже, чем, в Лондоне. Это очень любопытно, и, я думаю, не случайно. Вы обратили внимание, что в Эдинбурге и Париже вы всегда вынуждены жить в гостинице или в меблированных комнатах, хозева которых существуют только этим? Для них это единственный или по крайней мере главный источник дохода. В Лондоне — другое. Вы живете у шляпника, и в наземном этаже у него, конечно, лавка? А сам он ютится под крышей? Это обычная картина. Понимаете, он живет своей торговлей, а не своей квартирой. Для него это побочный доход, которым он покрывает часть арендной платы, если арендует весь
— Господи, Смит, и все это будет в вашей книге? — воскликнул Босуэл. — В таком случае я — ее первый читатель. Моего шляпника вы положительно видите насквозь!
Смит улыбнулся чуть-чуть самодовольно.
— Знаете, Босуэл, это только здравый, смысл и логика. Вот вы говорили об адвокатской профессии. Я не могу и не собираюсь давать вам советов, но, если позволите, пофилософствую о том, чем определяются заработки адвоката.
Босуэл закурил трубку и поудобнее устроился в кресле. Настроение у него окончательно поправилось.
— Прежде всего вот что. Я полагаю, что и заработки за труд и прибыли на капитал стремятся при режиме естественной свободы к каким-то средним, естественным нормам. Если заработки в какой-нибудь профессии возрастают, люди устремляются в нее, конкуренция между ними усиливается, заработки снижаются, и все приходит в равновесие.
— Это очень просто.
— Безусловно. Но заметьте следующее. Есть работа тяжелая, грязная, неприятная, а есть — легкая, чистая и приятная. Естественно, первая оплачивается выше даже при самой полной свободе смены профессий. К одной работе надо готовиться годы, а другая не требует никакого обучения; опять-таки первая должна оплачиваться выше. Адвокат, конечно, учится долго и с большими издержками. Повышенной платой должна также компенсироваться необеспеченность, нерегулярность работы. Лучше оплачивается работа, связанная с особым доверием, возлагаемым на работника: отсюда высокие заработки ювелира, врача и адвоката.
Босуэл опять подумал, что все это несколько тривиально, но, приведенное в такую четкую систему, довольно интересно.
— Наконец, — продолжал Смит, — обратите внимание на такую вещь. Если отец посылает сына учиться сапожному делу, он почти на сто процентов уверен, что из парня выйдет сапожник. Но если сын учится праву, у отца нет никакой уверенности, что из сына выйдет юрист. Из двадцати студентов, обучающихся праву, преуспеет и будет жить своей профессией, может быть, только один. Его заработок должен покрывать, в сущности, не только издержки его собственного обучения, но и обучения девятнадцати неудачников! Он должен как бы получить компенсацию за риск.
Хотя Босуэл начал вторую бутылку и пил почти один, он отлично все понимал. Смит же явно получал удовольствие от своей логики.
— Но послушайте, Смит, у вас получается, что адвокат должен зарабатывать кучу денег. На себе я этого отнюдь не ощущаю.
— Дело в том, что есть факторы, действующие в обратную сторону. Сейчас я их вам назову. Первый — это лотерейная природа вашей профессии. Став сапожником, человек обычно удовлетворяется своим скромным положением и не строит себе воздушных замков. Что же касается адвокатов, то каждый из них обязательно верит в свою звезду и ждет ее: вот умрет богатая старуха без прямых наследников, и будет долгий и громкий процесс; вот вы добьетесь оправдания человека,
— Это довольно разумно, черт возьми, — пробормотал Босуэл, но Смит не обратил никакого внимания.
— Но это не все. Вознаграждение за труд может быть не всегда денежным. В таких профессиях, как врач и адвокат, сам общественный почет и уважение составляют часть вознаграждения. Это еще больше касается, конечно, философов и писателей. Такой труд сам по себе доставляет удовольствие — очевидно, поэтому общество его полностью не оплачивает. Я пишу свою книгу не ради гонорара и не особенно рассчитываю на него. И все же я отдал ей десять лет труда…
— Остановитесь, остановитесь, Смит! Ваше бескорыстие и трудолюбие известны всем. Но я хочу задать вам один каверзный вопрос. Если приятность труда сама по себе — форма вознаграждения, то почему такие большие деньги получают актеры, певцы и певички, танцовщицы и прочая тому подобная братия? Ведь их работа, надо думать, довольно приятна. Я не говорю о нашем общем друге Гаррике: он великий артист; но ведь любая певичка из Ковент-Гардена имеет собственный выезд…
Смит прервал его, протянув руку ладонью вперед, и усмехнулся.
— Вы забыли другое. Эти профессии не почетны. Напротив, довольно широкое общественное мнение считает их постыдными. Возможно, это только нелепый предрассудок, но для нас дело не меняется. Важен факт: мужчина, и особенно женщина, идя в актеры и делая это источником существования, обрекает себя на плохую репутацию. А за это надо платить, и общество хорошо платит. Вполне возможно, что положение изменится. Профессии актеров и танцовщиц могут стать в будущем вполне респектабельными, и тогда их заработки сильно уменьшатся, ибо конкуренция возрастет.
— Да-а… — протянул Босуэл. — Ваша философия поистине поучительна и полезна. Я полагаю, с вашей теорией можно определить и естественную заработную плату проституток?
— Конечно, — ответил Смит, не моргнув глазом. — Примените мои пункты: неприятность труда, квалификация, регулярность заработка, репутация…
Босуэл захохотал несколько принужденно. Его смущала невозмутимость Смита.
— Кстати, — сказал Смит, — вы, конечно, знаете, что самые красивые и дорогие проститутки в Лондоне — ирландки? Впрочем, это касается не только женщин. Самые сильные и выносливые мужчины — грузчики, носильщики, разносчики угля — тоже ирландцы, разумеется из самых бедных классов. Я думаю, дело здесь в отличных питательных свойствах картофеля, которым почти исключительно кормятся бедняки в Ирландии.
Босуэл усомнился в таких чудодейственных свойствах картофеля и заметил, что вся Шотландия живет овсом, но простой народ в Шотландии — здоровый и крепкий. Смит сказал, что патриотизм тут ни при чем. Они немного поспорили и оставили эту тему.
Пробило два часа. Пора было идти, но Босуэлу хотелось еще поговорить со Смитом о докторе Джонсоне и в особенности расспросить его о ссоре, которая произошла между ними несколько лет назад в доме книгоиздателя Уильяма Стрэхена. То, что он был слегка нетрезв, только усиливало это желание. Он уже несколько раз слышал об этой ссоре, но Джонсон не любил говорить о ней, а если заходила речь, отделывался невразумительной руганью.