Адам Смит

Аникин Андрей

Босуэл попытался подвести разговор к этой теме. Смит не ругался, но довольно спокойно сказал, что считает доктора немного сумасшедшим. Он знал, что у его гостя есть слабость передавать людям разговоры о них, но в данном случае это его мало беспокоило. Потом, пожав плечами, Смит сказал, что это вовсе не мешает Джонсону быть самым умным и сведущим человеком, какого он знает, хотя многие его сочинения опять-таки бесконечно далеки от здравого смысла.

О ссоре Босуэл так ничего и не узнал…

История этой ссоры любопытна постольку, поскольку она бросает свет на характеры двух крупнейших деятелей английской культуры XVIII века. Интересны в этом смысле и те почти легендарные подробности, которыми история обросла в рассказах современников и потомков.

Характеры

Джонсона и Смита были действительно резко различны. Невыдержанность, бесцеремонность, грубая экспансивность первого сталкивались со сдержанностью, холодноватой рассудочностью второго. Джемс Босуэл в одном эпизоде из «Жизни Джонсона», видимо, довольно метко схватил эту разницу. Он рассказывает, что в обществе, где были оба писателя, Джонсон восторженно зачитал чьи-то стихи. Смит, пишет Босуэл, сказал «в своей решительной профессорской манере»: «Очень хорошо, очень хорошо». Джонсон возмутился такой холодностью и стал запальчиво объяснять, чем именно стихи хороши. В связи с этим Босуэл замечает: «Различие между Джонсоном и Смитом очевидно даже из этого небольшого случая. Смит был человеком исключительного трудолюбия [51] , и голова его была всегда полна всевозможными проблемами; но в нем не было силы Джонсона, его остроты и живости».

51

Трудолюбие (или, может быть, правильнее перевести — прилежание, усердие) Смита должно было казаться Босуэлу особенно поразительным в сравнении с его собственной беспорядочной жизнью и с величественной ленью Джонсона. Разговоры были, особенно в последние 20 лет жизни Джонсона, его главным занятием, и в нем он достиг высокого искусства.

Но вернемся к ссоре. Босуэл слышал о ней через три года от шотландского ученого — историка Уильяма Робертсона. Однако Босуэл, вопреки своему обычаю, не сообщает никаких, подробностей рассказа. Это может означать, что они были либо несущественны, либо неблагоприятны для Джонсона (Маколей недаром прозвал необъективную пристрастность биографов к своим героям lues Boswelliana — болезнью Босуэла).

Умолчание Босуэла сыграло свою роль, породив различные варианты этой истории.

Ее любил рассказывать за своим гостеприимным столом сэр Вальтер Скотт, причем, говорят, подробности от случая к случаю менялись и становились все красочнее. Это было, конечно, в духе великого романиста. Скотт зафиксировал свой рассказ, слышанный им от глазговского профессора Миллара, и в письменной форме. Вот он:

«Мистер Босуэл предпочел опустить… тот факт, что Джонсон и Адам Смит встречались в Глазго. Но профессор Джон Миллар уверял меня, что такая встреча имела место. Смит появился в компании, где был Миллар, только что покинув общество, где он встретился с Джонсоном. Зная, что Смит виделся с Джонсоном, они стали с любопытством спрашивать, что произошло между ними, тем более что доктор Смит казался крайне взволнованным. Сначала Смит только повторял: «Он скотина, он скотина». При ближайшем рассмотрении оказалось, что, как только Джонсон увидел Смита, он набросился на него по поводу какого-то места в его знаменитом письме о смерти Юма. Смит отстаивал истинность того, что он писал. «Что же сказал Джонсон?» — потребовали все ответа. «Ну, он сказал, — отвечал Смит с глубоким чувством возмущения, — он сказал: «Вы лжете!» — «А что же вы ответили?» — «Я сказал: «Вы — … сын!» Так встретились и расстались два великих моралиста, и таков был классический диалог между двумя великими наставниками философии».

Дэвид Юм умер в августе 1776 года. Письмо Смита о его смерти, опубликованное в начале следующего года, представляет собой важный эпизод в его жизни, и о нем будет далее рассказано подробнее. Здесь важно отметить, что вольнодумное письмо было косвенно направлено против официальной церкви и вызвало ожесточенные нападки на Смита со стороны попов и мирян — защитников религии.

Факты, которые

рассказывает Вальтер Скотт, ярки и любопытны, но в высшей степени сомнительны. Биографы Смита давно пришли к выводу, что в этом рассказе слишком много несообразностей, чтобы он мог быть истинным: из записей Босуэла известно, что ссора произошла гораздо раньше, чем в 1776 году; Джонсон не бывал в Глазго после 1773 года; и так далее.

Можно, однако, проследить истоки рассказа Вальтера Скотта (и других версий этой истории, имеющихся в литературе). Пожалуй, это важнее, чем сам вопрос о подлинности фактов.

Джонсон, при всей его образованности и известном свободомыслии, был убежденный роялист, тори и сторонник религии. Босуэл пишет о его «монархическом энтузиазме» и о том, что он презирал безбожников. По вопросу о войне с американцами, который в 70-х годах разделял все английское общество, Джонсон занимал верноподданническую и казеннопатриотическую позицию. Все это было прямо противоположно взглядам Смита, которые. он как раз в эти годы высказывал наиболее решительно.

Трудные отношения между Джонсоном и Смитом объяснялись не только раэличием характеров. Идеизначили для обоих слишком много.

Эта более глубокая идейная основа расхождений ясно ощущается в нескольких записях Босуэла.

13 апреля 1776 года Босуэл записал в дневнике, что в ответ на очередное замечание Джонсона о том, как ему неприятен Адам Смит, он, Босуэл, «сказал, что мне было странно обнаружить моего старого профессора в Лондоне откровенным безбожником в парике, с кошельком». Заметим, что этот разговор происходил вскоре после выхода в свет «Богатства народов», но до смерти Юма.

Летом следующего 1777 года Босуэл писал из Шотландии Джонсону: «Без сомнения, вы читали то, что называется «Жизнью» Дэвида Юма, написанной им самим, с приложенным к ней письмом доктора Адама Смита. Не живем ли мы в век дерзкого бесстыдства? Мой друг мистер Андерсон, профессор натуральной философии в Глазго… недавно навестил меня, и мы беседовали с ним с возмущением и отвращением о ядовитых произведениях, которые отравляют этот век; затем он сказал, что вот великолепный случай для выступления доктора Джонсона. Я согласился с ним, что вы могли бы ударить сразу по головам Юма и Смита и показать, как убого и смешно тщеславное и нарочитое неверие… Разве не будет стоить ваших усилий уничтожение таких ядовитых сорняков в саду морали?»

Это говорит Босуэл, но едва ли может быть сомнение, что он в данном случае, как и обычно, является зеркалом Джонсона. К чести последнего, он воздержался от публичного выступления против «ядовитых сорняков». Но в узком кругу 70-летний Джонсон наверняка не скрывал своего мнения. А его «узким» кругом был весь образованный Лондон. И без Босуэла было достаточно языков, чтобы разносить по кофейням, тавернам и салонам остроты знаменитого старца.

Надо думать, что в этих разговорах, которые в 1777–1778 годах занимали лондонское общество, берет свое начало анекдот Миллара и Вальтера Скотта. Не случайно ссора Джонсона и Смита связывалась впоследствии с письмом о смерти Юма: в глазах современников это было самое смелое выступление шотландца, которое могло оскорбить консервативные чувства Джонсона.

Каковы бы ни были взаимные антипатии Джонсона и Смита, они постоянно встречались на протяжении без малого пяти лет, которые Смит провел в Лондоне (с начала 1773 до конца 1777 года с перерывом в 1776 году). Вряд ли против воли Джонсона он мог быть принят в Литературный клуб.

Хотя Джонсон интересовался экономическими вопросами и сам неоднократно касался их в своих сочинениях, едва ли он прочел «Богатство народов», за исключением отдельных отрывков, на которые обращали его внимание друзья. (Босуэл в «Жизни Джонсона» несколько раз возвращается к резким обвинениям, которые выдвинул Смит против английских университетов, особенно против Оксфорда, от которого Джонсон недавно получил докторскую степень. Эти обвинения, пишет он, несправедливы и оскорбительны.)