Адам Смит

Аникин Андрей

В 1770 году хлопотами герцога Баклю город Эдинбург сделал его своим почетным гражданином. Эта честь была несколько неожиданна для Смита. Пришлось ехать за грамотой.

Другой раз повод был совсем иной. Его старые серебряные часы, купленные еще в Глазго, испортились, а другие не могли их заменить. Мастера же были только в Эдинбурге. Он привыкал к вещам и чувствовал почти физическое неудобство и беспокойство, если с ними приходилось расставаться. Табакерку с нюхательным табаком, которая служила ему двадцать лет, он очень боялся потерять и никогда не выносил из

дому.

Книги опять заменяли ему друзей. Книг становилось все больше. Они заполнили кабинет и перебрались в спальню. Друзья и книготорговцы в Лондоне и Эдинбурге получали от него все новые заказы и просьбы.

Дом Смита в Керколди — солидная, просторная постройка XVII века. Дом был снесен в 1834 году, но по сохранившемуся рисунку и плану мы можем хорошо себе его представить. Над нижним хозяйственным этажом было два жилых этажа и над ними — мансарды. Дом выходил на Хай-стрит тремя высокими уступчатыми фронтонами, один из них был ниже двух других. В какой части дома был кабинет Смита, установить не удалось.

Пройдя через сквозной ход под домом, можно было попасть во двор, где был колодец. Дальше до самого берега моря узкой полосой тянулся сад с небольшими теплицами и фруктовыми деревьями и крохотный «парк» с беседкой. Площадь всего владения составляла 20 тысяч квадратных футов, то есть около 1900 квадратных метров.

Судьба большой библиотеки Смита оказалась немного счастливее, чем судьба дома, где было написано «Богатство народов». Она перешла к Смитову двоюродному племяннику Дэвиду Дугласу, а затем была разделена между двумя его дочерьми. Позже книги продавались и передавались разным лицам и учреждениям. Часть книг Смита была не так давно обнаружена… в Японии. Профессор Джемс Бонар в конце XIX века издал очень интересный комментированный каталог библиотеки Смита, а в 1932 году пополнил его новыми находками.

По будним дням почти ежедневно приходил секретарь, писавший под диктовку Смита. Маленький, сухопарый мистер Гиллис, чиновник акцизного ведомства, усаживался за стол, подложив под себя специально ждавшую его подушку. Перья и нож для подрезки и заточки их он всегда приносил с собой. Аккуратно разложив все на столе, он терпеливо ждал начала работы.

Гиллис любил эту работу — и не только из-за приличного заработка. Он не понимал многого из того, что писал, но чувствовал четкую логику, смелость мысли, яркость деталей. Гиллис благоговел перед Смитом. Гиллис по-своему любил его, но стеснялся даже намекнуть на это.

Зимой Смит стоял в одном камзоле и без парика спиной к камину и диктовал, мерно покачивая головой. Над камином на стене было большое жирное пятно от помады. Миссис Смит хотела позвать обойщика сменить обои, но он не разрешил.

Иногда Смит надолго замолкал и начинал ходить по кабинету. Тогда мистер Гиллис боялся пошевелиться и от нечего делать порой начинал считать шаги. Длительность молчания измерялась для него не минутами, а шагами.

Но часто ему приходилось писать 10–12 листов подряд: это были плоды размышлений Смита во время его одиноких прогулок.

Так

они работали три или четыре часа. Наконец миссис Смит робко стучала в дверь и звала к ужину. После этого неизменно повторялось одно и то же. Минут через пять Смит говорил, улыбаясь: «На сегодня довольно, Гиллис. Вы устали». Мистер Гиллис горячо возражал: он нисколько не устал. Тогда Смит подходил, брал у него из рук перо и говорил: «Пойдемте. Мы с вами заслужили ужин и отдых». И в ответ Гиллис позволял себе улыбнуться и сползал со своей подушки.

Однажды Смит сказал при этом:

— Если бы я сам написал, сколько вы сделали сегодня, завтра ко мне пришлось бы звать врача.

С годами процесс письма становился для него прямо-таки мучителен. Личные письма приходилось писать самому, и он писал их все реже и лаконичнее.

Через несколько дней или недель Гиллис получал свои аккуратные листы обратно с уродливыми каракулями Смита, которые заполняли поля, а иногда ползли как-то по диагонали внизу листа. Гиллис каждый раз испытывал что-то вроде легкой досады: его каллиграфия погибала. Дома он переписывал эти листы вновь. Иногда Смит диктовал новый вариант, держа в руке старый.

Работа двигалась не слишком быстро…

Смит приехал в Керколди в мае 1767 года, прожив полгода в Лондоне посла возвращения из Франции. Несколько месяцев он работал с Таунсэндом не то в роли личного секретаря, не то помощника-эксперта при министре финансов. Смит готовил для него материалы о государственном долге, о налогах, о колониальной политике.

Может быть, он уехал бы и раньше, но в апреле была свадьба, на которой он не мог не присутствовать. Его воспитанник женился на богатой наследнице. Невесту выбрала ему семья, вернее — Таунсэнд. Сразу после свадьбы Смит отправился на север.

В июне он писал Юму: «Мое занятие здесь — работа, в которую я глубоко погрузился за последний месяц. Мои развлечения — долгие прогулки у моря в одиночестве. Вы можете судить, как я провожу время. Я чувствую себя, однако, до крайности счастливым, спокойным и довольным. В большей мере я не был таким, пожалуй, за всю свою жизнь».

Но это был для него и для его будущей книги медовый месяц.

Шли месяцы и годы, а работе не было видно конца. Правда, первый черновой вариант книги был готов в начале 1770 года, и, судя по одному из писем Юма, Смит уже собирался в Лондон для переговоров о публикации. На самом деле он попал в Лондон лишь через три года.

Пока же Смит засел отшельником в Керколди. В письмах Юма к нему, как обычно ярких и полных сочного юмора, — комическое негодование и искреннее недоумение. Смит отвечал короткими записками или вовсе не отвечал. В Эдинбурге говорили разное о таинственном сочинении, ради которого он укрылся от мира.

Между тем сильно ухудшилось здоровье. Он сам связывал это с образом жизни, на который он добровольно обрек себя: недуги его «происходят от однообразия жизни и от чрезмерной концентрации мыслей на одном предмете». Так он писал одному из друзей в сентябре 1772 года, на шестом году затворничества.