Зовущий из тени
Шрифт:
Пальцы Роуна холодные, как сосульки, и такие же твердые.
– Пусти!
Но приятель держит крепко - не вырвешься. И бежит по улице, увлекает девочку за собой.
– Стой, Роун!
Быстрее - мимо спящих домов, мимо ослепших окон, мимо испуганно затаившихся деревьев и кустов.
И собаки снова молчат. Только где-то истошно орет кошка. Или это коты собираются подраться?
Быстрее, еще быстрее. Не споткнуться бы, не упасть! Кажется, что Роун и тогда не остановится - потащит за собой волоком. Орри
Вот и окраина города. Впереди на дороге кто-то есть.
– Пусти меня! Слышишь?
– пыхтит девочка.
Надо бы крикнуть, чтобы ночной путник услышал ее, вмешался, помог, но дыхания не хватает.
– Ро... Роун! Пусти немедленно!
Они равняются с прохожим, и Орри вскрикивает: это не человек. Глиняная фигурка вроде тех, которые любит лепить Роун. Только большая. А вон еще одна, и еще. Они стоят вдоль дороги, их все больше. Люди, лошади, волки, птицы. Вместо глаз у них темные провалы - дырки в глине. Но кажется, что они смотрят. И даже... двигаются?!
Орри из последних сил дергается, пытаясь освободить руку, спотыкается, летит в промозглую слякоть, в черную пустоту...
И просыпается. За окном темно.
Девочке хочется зажмуриться и с головой спрятаться под одеяло, но так еще страшней. Он... оно может подкрасться. Она не увидит и не успеет, не сможет защититься.
Волосы мокрые, по виску ползет струйка пота. Или воды? Там, на улице, вроде бы, шел дождь?
Орри тянется к столу непослушными пальцами, торопливо ищет огниво, каждое мгновение ожидая, что чужая, мертвенно холодная рука вцепится в запястье.
Глаза девочки широко распахнуты, но в окружающем мраке невозможно ничего разглядеть.
Вот оно! Орри замирает, мучительно пытаясь вспомнить, как зажечь огонь.
Темнота чутко слушает. Темнота ждет.
И наконец-то вспыхнувший огонек свечи кажется слабеньким и тусклым. Еле живым. Но его света достаточно, чтобы разглядеть: комната вокруг незнакомая. Совсем. Огромная, с тяжелыми ставнями на окнах, с большой серой шкурой на полу - голова неизвестного зверя смотрит прямо на Орри кое-как намалеванными черной краской глазами и злорадно скалит длинные синеватые зубы.
– Это сон.
Девочка изо всех сил щиплет себя за руку, дергает за волосы, трет глаза.
Ничего не меняется. Только снизу, со всех сторон раздается писк. Мыши. Они ползут к ней, растерянно сидящей на кровати, жмутся к ногам, цепляются коготками, словно ища спасения. Потом начинают карабкаться, взбираться, запрыгивать на постель.
Пламя свечи дрожит, каждое мгновение грозя погаснуть. Темнота сгущается у пола, обжигает холодом, поднимается вверх, словно вода разлившейся по весне реки.
Орри вскакивает на кровать, давя не успевших отскочить грызунов.
Липкое, черное ползет
И тут в памяти начинают всплывать слова. Чужие, странные, всего пару раз увиденные в старой книге. Перевод был понятным, перевод Орри постаралась тогда запомнить, а он, выученный наизусть, много раз повторенный, вылетел внезапно из головы, подвел, погубил их с Роуном.
– Буттака арихшит ларангал...
Девочка выкрикивает, выталкивает из себя эти незнакомые слова, и они как будто складываются во фразы, в четкий рисунок ритма, и черная грязь, уже готовая залиться в рот, внезапно опадает, отступает, начинает утекать куда-то из комнаты, словно вода из ведра, в котором пробили дырку.
Орри обессиленно опускается на кровать, уже шепотом договаривая оставшееся: почему-то очень важно произнести вслух все, что было на той странице. Она по-прежнему ничего не видит. А может быть уже просто не может разомкнуть веки.
* * *
– Ты меня слышишь?
Пальцами можно пошевелить. И перед глазами - мягкое, розовое, спокойное.
Орри осторожно приоткрыла веки и тут же сощурилась на свет, струящийся сквозь разноцветные стеклышки витража.
– Тавхоэ Лирсли. Я...
– В храме, - жрица внимательно поглядела на нее синими, неожиданно яркими, словно у юной девушки, глазами и склонила голову набок.
– И да, это действительно ты. Живая. Но вот одна ли - еще вопрос.
– В смы... сле?
– язык еле ворочался, во рту было сухо.
– На, попей, - сжалилась Посвященная, протянула кувшин.
Орри приподнялась на постели, сделала пару глотков и поморщилась.
– Что это, тавхоэ?
– Вода, - Лирсли смотрела все так же пристально, испытующе, словно ждала чего-то.
"Как охотник, подстерегающий добычу", - подумалось внезапно. Орри поежилась.
– Горькая, - пожаловалась девочка.
И все-таки не вернула кувшин, припала к нему: очень уж сильно хотелось пить.
– Что ты помнишь?
– спросила Лирсли, забрав назад почти опустевшую посудину.
– Сны...
– Орри нахмурилась.
Пытаться восстановить в памяти увиденное было все равно, что дотронуться до открытой раны. Но решившись, девочка поняла, что и восстанавливать-то почти нечего. Смутные образы, беспорядочная игра света и тени, а больше - эмоции, ощущения. Холод, растерянность, одиночество, страх, отвращение.
– Слова п-помню, - неуверенно сказала она.
– Чужие. Из книги.
Жрица прищурилась:
– Повтори. Только не все - три-четыре первых.
Орри послушалась.