Золотой ретривер
Шрифт:
Некоторые взгляды были прикованы к молодому парню, который замлел на пороге. Но больше парня удивило то, что некоторые взгляды так и остались непоколебимы по отношению к нему. Официантка, на миг подработавшая в роли секретарши, двинулась к выходу, посторонив Марка и оставив его наедине с добрым десятком мужчин в одной комнатке. Теперь уж все наблюдали за пришельцем, кроме мужчины, сидевшего ближе всего ко входу и жадно покуривал сигарету (он уже вдоволь насмотрелся на Марка, пока псевдо–секретарша демонстрировала свои окорочка). Большинство с них были пьяны от солнца, разговора и коньяков, расположившихся на овальном столе. «Главный» начал молвить:
— Привет, дорогуша! Что тебя занесло к нам?
— Добрый день, господа. Меня зовут Марк. Я пришел к вам с…
— Тебе в детстве никогда не давали прозвища «Мрак»?
«Главный» начал заливаться хохотом, остальные же либо издавали короткие смешки, либо лениво тянули уголки ртов. Марк продолжил, делая вид, что не замечал:
— Я
— Конкретизируй.
— Моя сфера — мошенничество. Мне сейчас не хватает людей для масштабных операций. Вы же можете мне помочь, если дадите в помощники нескольких смышленных парней.
— Мозг, — произнес «Главный», обращаясь к кому–то из парней по левую руку. — у тебя табачок при себе?
— Конечно, конечно. — он вытащил жестянку из кармана пиджака. — Вот, позвольте я…
— Давай сюда!
«Мозг» сморгнул, затем осторожно двинул жестянку по столу, прямо как бармен — напитки по стойке, нераспечатанную. Андрей Виленович поймал ее. Принялся вертеть баночку в розовой ладони, натужно толкая крышку большим пальцем; по чуть–чуть, по чуть–чуть, по чуть–чуть… Марку страстно хотелось выхватить эту жестянку, быстро свинтить крышку, избавить и себя, и «Главного» от этого скорбного труда, что казался все бессмысленнее. Но мялся, пока дело не разрешилось без его участия.
Крышка свалилась. Бурая табачная крошка обильно окропила древесину. Андрюха выругался, затем терпеливо — «Мозг» смотрел, недвижный — собрал беглую табачную горку обратно в жестянку, придавил ее крышкой, стиснув пальцами, и отправил обратно «Мозгу».
— Премного обязан.
Затем сгреб остатки в кучку на столе, смял из них шарик и засунул его под нижнюю губу. Какое–то время сосредоточенно маневрировал жвачкой, устраивая поудобнее, и победным взмахом стряхнул табачную пыль со стола. Заляпанные губы прорезались широкой ухмылкой, обращенной к Марку:
— Откуда нам знать, что ты — не легавый?
— Просто поверьте мне. А уж я в долгу не останусь.
Но даже без оптических линз или очков читалось подозрение. Не оставив времени на реакцию, тот самый «Андрей Виленович» взмахнул рукой, выставив вверх несколько пальцев. Такие «распальцовки» применяются в афроамериканских бандах. Вот только что значит конкретно этот знак? Спустя несколько минут Марк это узнает. Из–за столов вздернулись несколько парней, мгновенно схватили Марка, не давая шанса на побег. Они вышли незаметно для «туристов», потянули Марка через черный ход на улицу. Вот там и таился ответ на вопрос — его повалили на землю и избивали. Не для того, чтобы убить, нет. Слишком вяло старались. Но для преподнесения урока. Ведь нельзя отвлекать босса от общения с «братьями». Особенно, если твоя идея смердит. Парни помахали руками и ногами до степени изнеможения собственной и Марка. Они оставили его на асфальте, сами зашли обратно, не издав ни звука. Что ж, по крайней мере, Марк попытался.
Спустя несколько часов Марк проснулся от того, что ему на мобильний звонил Иисус Христос. Чувак из Назарета говорил, что устал от всего этого. Марк ответил, чтобы он перестал ныть. Это не горячая линия. Вот номер моего терапевта. Расскажи ему о своих проблемах, он отличный слушатель.
Доселе Марк ходил по квартире, завтракал, болтал со своим подсознанием, используя сознание как переводчика. Тут его осенило, что есть возможность порыться в старых вещичках, пока он ждет обеденного времени. Он двинулся в спальню резиново–подошвенным баритоном. Его руки потянулись к деревянным ручкам на столь же деревянных шкафчиках, окруживших кровать по обе стороны. В бюро передо мной был тщательно подобранный бардак… Из приглашений на танцульки в старшей школе, с приколотыми ржавыми и хрупкими гвоздиками… Почетных грамот, наградных сертификатов… Ошейников собачьих, шарфиков пушистых, купюр с датами чернильными поверх тисненых лиц — все свалено в лоток из булочной с выжженой по дереву надписью: «Не богом Единым!». Была там невзрачная коллекция марок и коллекция раковин, драгоценных, как бриллианты на прилавке ювелира… И флажок с присоскою, и расклинок, рождественских открыток пачки, и сигарета, скуренная до выцветших отметин губной помады, пивная банка, медальон, стакан стеклянный, каска мятая, и снимки, снимки, снимки…
Были там серии снимков в желтых конвертиках; и студийные портреты в рамках под стеклом; семейные собрания, где мелкие чертенята корчили рожи, копошась в ногах у напыщенных взрослых; и открыточки, на какие разменивается последний школьный год и какие обычно выбрасываются год спустя. Я взял одну такую с лотка; на белом поле страстная рука шестнадцатилетней зазнобы написала: «Душке Марку. В надежде, что мой блистательный герой снова приберется в салоне моей машины. Мила».
Другая надеялась, что он «будет чуточку любезнее в будущем с определенными заинтересованными лицами». Третья предостерегала, что подобный интерес «ни к чему не приведет, поэтому и думать забудь о всяком таком». Я насмотрелся достаточно; отбросил пачку… Школьные открытки! Никогда бы не подумал, что я столь банален.
В ежечасье
Сейчас хотелось бы рассказать одну историю со своей жизни. Она не связана с сюжетом происходящего, поэтому, если вы сочтете сей факт необязательным — можете смело его пропускать. Я для этого пропущу строку, для того, чтобы было легко отыскать окончание. Это не фабула и не «что–то чрезвычайное», но я подумал, что сейчас можно эту мелкую историю вставить.
В начальной школе я был знаком с одним парнем, его звали Паша. Он выделялся тем, что всегда хотел быть лидером среди своих сверстников. Его не небольшие размеры позволяли надрать задницу любому второклашке, ходившему в детский клуб боевых искуств. При этом сам он был самоучкой, отрабатывая свои приемы на товарищах (в том числе — на мне). Эти приемчики он узнавал с мелкой книженции, называвшеюся «Маленький дракон». Такой себе детский справочник по дзюдо. Некоторым приемам он научил и меня. Ах, помню, как я кидал через плечо своих недоброжелателей. Так вот, я не думаю, что он это делал с целью «повыеживаться». Он рос в бедной, неблагополучной семье. Возможно, в «доморощенном» дзюдо он видел выход с ситуации. Или попросту это был метод измывания своих обидчиков, хотя, насколько мне не изменяет память, он за просто так никого не трогал. Назвать его «шизиком» — ничего не сказать. Иногда он нес полнейшую ахинею, украшая ее всевозможными эпитетами, метафорами и фабулами, при этом, как я думаю, не имея понятия, что оно такое, эти «митаворы». Он рассказывал о лучшем завтра, о том, что о людях нельзя судить, пока близко не познакомишься с ними (разумеется, в подобающей десятилетнему ребенку манере). Но бывали случаи, когда во время прогулки по парку всем классом, дети скандировали незатейлевые песенки, где в главных ролях выступали такие слова, как «Пашек–запашек» (очевидно, не в прямом смысле, имея ввиду, что от пованивало. Во всяком случае, я со своим вполне нормальным нюхом никогда не замечал чего–то подобного. Скорее всего имелась ввиду его манера одеваться. Он на протяжении всего учебного года носил одну и ту же пару «свитер–футболка». Дополняли его гардероб светлые, затертые джинсы. И судя лишь по этому, дети догадывались о, как минимум, нереспектабельности его семьи) В классе эдак четвертом, его мать, которая до этого на протяжении двух–трех лет была холостой, нашла мужчину отнюдь не богатого, но и не голодающего. Они переехали всей семьей в Житомир, где обзавелись новым жилищем, его мать — постоянной работой, а он сам — новой школой. Через несколько лет он вернулся на пару дней в Кировоград, как он сказал, «для прогулки». Я его встретил в не совсем обычном (а точнее — совсем необычном) одеянии. Он носил рубашку без рукавов, синевато–голубого цвета, идеально выглаженную, а также почти идеально гармонирующую с джинсами, совсем не походившими на те, которые он носил в первых классах школы. Его щиколотку и часть ноги ниже зажищали кроссовки Nike AirMax. На запястье красовались наручные часы серебристого цвета, а на голове была довольно опрятная и даже симпатичная прическа. Мы ходили по городу, подходили к его старой, а моей тогда нынешней, школе. Через час или около того, мы решили перекусить в забегаловке, встретившуюся нам на пути. Заказав по одной порции жаренной картошки, салата и стакана кваса, мы болтали невесть о чем. И вот как–то я смог выдавить то, что не решался сказать за час до этого: я спросил, мол, «лучше ли тебе живется в новом составе семьи?». Он ответил не однозначно, но одну его фразу я запомнил надолго — «мне не важно, кто живет с моей матерью, а также общается ли он со мной. Главное — он обеспечивает меня и мою мамочку.» Как думаете, он стал нормальнее или более шизонутым?
Марк припарковал свой спортивный мотоцикл на автостоянке за квартал от места назначения. В жизни каждого случаются положения, когда человек — всего лишь ниточка в вышивке, своевольно сочиняемой… Кем, мне сказать? Богом? Желание узнать конец и заставляет нас верить — в Бога, в колдовство… Во что–нибудь верить. Дорога к счастью не всегда асфальтовая. Мир — пугающее место — да, он знал это, — ненадежное: что в нем вечно? Или хоть кажется таким? Скала выветривается, реки замерзают, яблоко гниет; от ножа кровь одинаково течет у черного, и у белого; ученый попугай скажет больше правды, чем многие люди; и кто более одинок — ястреб или червь? Цветок расцветет и ссохнется, пожухнет, как зелень, над которой он поднялся, и старик становится похож на старую деву, а у жены его отрастают усы; миг за мигом, за переменой перемена, как люльки в чертовом колесе. Трава и любовь всего зеленее; а помнишь Маленькую Трехглазку? Ты к ней с любовью, и яблоки спеют золотом; любовь побеждает Снежную королеву, с нею имя узнают — будь то Румпельштильцхен или просто Джоул Нокс: вот что постоянно. Добрые умирают холодом, злые — огнем. Мертвые так же одиноки, как живые?