Золотое руно

Грейвс Роберт

–  Господин мой, давай снимем парус и окрасим его в черный цвет.

Ясон спросил:

–  Зачем?

Пелей ответил:

–  Иначе троянские часовые увидят, как он сияет в лунном свете, когда мы поплывем мимо. Черный парус обманет их взоры.

Аргус возразил, что парусом, вымазанным дегтем, будет неудобно управлять и что им придется где-то высадиться и развести огонь, чтобы нагреть корабельный горшок дегтя. Но Пелей сказал:

–  У меня есть краска получше дегтя.

Среди деликатесов, которые он вывез с Лемноса, был кувшин дорогих чернил каракатицы, выжатых из чернильных мешочков сотен каракатиц. Эти чернила - приятное добавление к жаркому или ячменной каше, очень темны по цвету. Авгей, Идас и прочие обжоры возмутились, что столь изысканную жидкость нужно на такое тратить; но оказалось, что если смешать ее с водой, всего половины содержимого кувшина достаточно, чтобы окрасить парус в цвет морских

водорослей.

Аргонавты спустили парус, окрасили его с обеих сторон и снова подняли. И как только укрепили полотнище, послышался голос мчащегося к ним издалека юго-западного ветра, несущего дождь, обрушившегося на морскую поверхность, и вскоре надулся парус, и "Арго" рванув вперед. Тогда они освободили уши непосвященным и развязали им глаза. Когда сгустилась тьма, они нечетко увидели в отдалении белые скалы мыса Геллас и почувствовали, как замедляется скорость корабля от того, что ему противостоит течение Геллеспонта. По предложению Пелея, они обмотали весла, в том числе и оба рулевых старыми тряпками.

–  К счастью, - сказал Тифий, - течение слабее с фракийской стороны, чем с троянской. Здесь также меньше водоворотов, потому что береговая линия прямее; и все же даже с фракийской стороны скорость течения вполне может быть в два узла.

Ясон приказал экипажу хранить молчание, и они вступили в Геллеспонт. Небо было пасмурным. Луна виднелась только как светящееся пятнышко позади клубящегося облака. Линкей сослужил хорошую службу своим товарищам. Он встал на носу и, в зависимости от того, подходил ли корабль слишком близко к берегу (который для остальных был всего лишь стеной тьмы) или слишком далеко от него отходил, Линкей подавал знак Тифию, один или два раза дергая за веревку, которую держал в руке; другой конец веревки был привязан к колену Тифия. Гребцы хорошо выдерживали ритм, хотя им и не помогала песня, несколько часов работали в молчании, а ветер оставался попутным. Только в Дарданской горловине Тифий вывел корабль на середину пролива, так как течение считалось там более слабым, чем у берега. Весло у Линкея взял седобородый дородный лапиф, посвященный в Великие Мистерии, который сел на "Арго" на Самофракии; это был Полифем из Ларисы, который женился на сестре Геркулеса и пребывал в вечном изгнании из родного города за то, что случайно убил девочку охотничьим ножом. Геркулес относился к нему с уважением и нежностью.

На заре аргонавты оказались близ Сестоса, обрывистого мыса, позади которого лежит небольшая бухта с песчаным северным берегом и впадающим в море потоком. По ту сторону пролива тянулась низкая зеленая линия поросших травой холмов - место это называлось Абидос. Они сошли на берег у потока и размялись, некоторые - собирая прибойный лес для костра, некоторые - играя в лягушек. Ясон замаскировал голову на носу корабля, надев на морду Овна другую, которую взял с собой: голову лошади, сделанную из прочной кожи и окрашенную в белый цвет; потому что Белая Лошадь была носовым украшением на всех судах, которые сновали между Троей и Колхидой. Теперь, когда Троя была примерно в тридцати милях позади и "Арго" вступил в воды, где троянцы не хозяйничали, их могут, как надеялся Ясон, принять за подданных царя Ээта, возвращающихся в Колхиду из торговой поездки. В Сестосе они совершили скромные жертвоприношения Амфитрите в благодарность за помощь и решили остаться на сутки. Но ветер переменился на северо-восточный - преобладающий в Геллеспонте ветер - и дул двое суток, не переставая; они не могли возобновить плавание до третьего утра, когда ветер снова задул на юго-запад. В течение всего их пребывания в Сестосе никто не потревожил их, не считая мальчика-пастуха, который бежал, как заяц, когда увидел столь блистательное общество чужестранцев, оставив им несколько овец.

Они продвинулись вперед по узкому проливу, держась желтоватых скал Фракии, и к вечеру уже далеко ушли в Мраморное море. Они плыли по нему всю ночь, держась теперь противоположного берега, ибо ветер переменился на южный. Анкей Большой принял руль у Тифия, который заслужил долгий сон.

–  В какой ближайший порт мы зайдем?
– спросил у всех Акаст, сын Пелия.

Геркулес, который развлекался от нечего делать, изгибая бронзовый меч Маленького Анкея в виде змеи, не спросив разрешения, ответил первым:

–  Насколько я помню, - сказал он, - недалеко отсюда есть большой скалистый остров, называемый Медвежьим, - примерно в одном дне пути при хорошем ветре. В действительности это полуостров, а не остров. Тамошний царь - мой друг… Как бишь его? Забыл, как зовут, но он - мой истинный друг, поверьте - и выстроил город на плоском перешейке, соединяющем остров с берегом. Позади лежит среди холмов большое чистое озеро, из которого к городу бежит река. Царь Эней - да, конечно, его так и зовут - пасет множество тучных овечек у озера и

вдоль реки. Его народ, долионы, относится к ахейцам, которые почитают бога Посейдона. Он примет нас с распростертыми объятьями, я в этом не сомневаюсь. Царство его простирается далеко в сторону холмов и вдоль по берегу по обе стороны от Медвежьего острова. Обитатели самого острова - пеласги. У Энея с ними всегда война. Когда я в последний раз был в здешних краях, я пересек перешеек и убил для него нескольких из них. Они верзилы, и мне доставляло большое удовольствие стукать их головами друг о друга, верно, дорогой Гилас?

С помощью весел и паруса они совершили в тот день великолепный переход. К полудню увидали Медвежий остров с бросающейся в глаза главной вершиной - горой Диндим, и шли мимо крайних засеянных полей долионов. Плодородная прибрежная полоса понемногу сузилась, и к самому краю воды подступили холмы, покрытые невысокими дубами и пересеченные оврагами, здесь, зайдя в бухточку, пляж которой был сплошь усеян раковинами, аргонавты убрали с носа Лошадь, открыв Овна, и подняли запасной белый парус вместо темного; затем они поплыли дальше, пока не увидели беленые стены и черепичные крыши города, о котором говорил Геркулес. Город назывался Кизик в честь своего основателя Кизика, отца Энея. Они бросили якорь в уютной гавани, и Ясон послал во дворец вестника Эхиона; он был там принят с большим почетом и получил уверения, что все аргонавты, а особенно Геркулес - желанные гости во владениях долионов.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Свадебный пир царя Кизика

Аргонавты обнаружили, что царь Эней уже несколько месяцев как умер, и престол унаследовал его старший сын Кизик, примерно в возрасте Ясона. Кизик только что женился на прекраснейшей женщине во всей Азии. Ее звали Клета, и она была дочерью царя перкосиев, белостенный город которого на троянском берегу Геллеспонта аргонавты миновали по пути из Сестоса. Отец Клеты, Мероп, мало того, что не назначил ей приданого, что, как он сказал, было бы все равно, что поливать медом медовые соты, но дерзко заявил, что ни один мужчина не добудет ее себе в жены, если только не возьмется заплатить тяжелую дань, наложенную недавно на Перкоту Лаомедонтом Троянским. Кизик, который случайно увидел однажды Клету, когда плыл по проливу, и не мог после этого изгнать ее образ у себя из памяти, тут же уплатил дань - немалую сумму золотым песком и скотом и, что вполне естественно для молодого мужчины, считал, что остался в выигрыше. Но его брат Александр назвал его расточителем и не явился на свадьбу, ссылаясь на болезнь. Возможно, он ревновал. И как раз на второй день из пяти, отведенных для празднества, прибыл "Арго". Кизик, пославший приглашение всем грекам принять участие в торжестве и наготовивший угощений, с радостью приветствовал корабельную команду, состоящую из выдающихся воинов Греции, среди которых был и великий Геркулес, союзник его отца.

Спустя час после высадки аргонавты были вымыты, умащены и надушены и в своих лучших одеяниях возлежали на мягких ложах с другими многочисленными свадебными гостями. Сотня хорошеньких мальчиков приносили им еду и питье и возложили им на головы венки из весенних цветов, а музыканты, сидевшие над ними в галерее, играли нежные лидийские мелодии. А лучник Фалер и птицегадатель Идмон несли вахту на борту "Арго", готовые при малейшей необходимости затрубить тревогу в раковины.

Клета была и впрямь так прекрасна, как о ней рассказывали: бледное лицо, густые черные волосы и серые глаза; но красота ее заключалась, главным образом, в осанке и жестах, в низких тонах голоса и полных губах, которые никогда по-настоящему не улыбались. Кизик был светловолос и краснолиц, любил посмеяться от души и питал склонность к авантюрам. Они с Клетой казались совершенной парой, и, когда они проходили вместе вдоль лож и любезно спрашивали у каждого, хорошо ли его угостили, вслед им звучали несдерживаемые вздохи восхищения.

Кизик оказал наибольшее уважение Геркулесу, которого счел командиром экспедиции, хотя Эхион утверждал иное. Он собственными руками налил Геркулесу вина в чеканный кубок, на котором был изображен сам силач, державший в каждой руке по мужчине-Медведю и весело стукавший их головами друг о друга. Когда Геркулес, разглядев кубок, разразился смехом, Кизик повернул кубок другой стороной, где были выбиты отчаянно сражающиеся люди и другие, прыгающие в воду с плота.

–  Это пеласги из Проконеса, - сказал Кизик, - союзники людей-Медведей. Вскоре после того, как ты ушел, они напали на наш город. Мы потеряли немало своих товарищей, прежде чем их отогнали. Если бы они атаковали нас, пока вы у меня в гостях - вот была бы потеха! Тогда бы и впрямь любители рыть яму другим сами в нее попались.