Золотая гора
Шрифт:
Через Траншею был перекинут узкий мосток. Прежде, чем ступить на мост, Ядвига крепко взяла Генриха за руку.
Несмотря на синяки и ссадины, полученные в драке и после падения с аэрокара, бизер все равно оставался красавцем. Не потому, что природа одарила его исключительной внешностью, а потому, что жил он иной, не огородной жизнью, и с детства заботился о том, чтобы тело росло красивым и сильным. Загорелая кожа обтягивала сильные тренированные мышцы. Гордо посаженная голова. Красиво развернутые плечи.
Ядвига не утерпела и погладила Генрихово
– Один ты ни за что на ту сторону не перейдешь, - предупредила она.
И они шагнули на мост. Черная лента внизу колыхнулась. Что-то кольнуло Генриха под ребра, и он глянул вниз. Ему казалось, что он видит протянутые сквозь толщу земли руки и раскрытые в беззвучном крике рты.
"Они ждут меня", - мелькнуло в голове Генриха.
Но тут мост кончился, и они вступили в Сад. Снаружи казалось, что в тени деревьев сумрачно и сыро. А на самом деле сквозь яблоневые кроны повсюду просвечивало солнце, в теплом и душистом воздухе звенели пчелы. Ядвига вывела Генриха на поляну. Здесь посреди сочной травы чернел не заросший квадрат земли. Похоже было, что копали давно: земля успела подернуться серым налетом, будто поседела от старости.
– "Черный квадрат" бессмертен?
– с улыбкой спросил Генрих хозяйку сада.
Но она не стала улыбаться в ответ.
– Пойдем скорее, лучше здесь не стоять, - сказала она.
– Не для отдыха это место, - заметил Генрих.
– Да, яблоневый остров не для всех, - согласилась Ядвига.
– Сад я посадила очень-очень давно. Деревья должны были впитать всю отраву, всю мерзость, все отходы нашей земли, но...
– она замолчала, не договорив.
– "Очень-очень давно" - это когда?
– Генрих оглядел стройную Ядвигину фигуру.
Хозяйка не ответила. На вид ей было лет тридцать, ну может быть чуть-чуть больше. А ноги у нее были стройные и длинные, ну просто совершенство, а не ноги. Нельзя от них оторвать взгляд. Но что же означало это "Очень-очень давно"? Дина тоже говорила о десятках лет... а выглядела девчонкой. Дрянной девчонкой. Но это не важно. Важно, что очень юной.
Между тем тропинка, по которой они шли, незаметно расширилась и превратилась в аллею, в конце которой замаячил дом, обширный и старинный, с колоннами по фасаду и лепным карнизом, густо обвитый плющом. Заходящее солнце отсвечивало красным в многочисленных окнах, и только теперь Генрих понял, что долгий июньский день иссякает. И сразу же бизер ощутил боль и ломоту во всем теле, и невыносимую усталость. Никогда прежде он так не уставал.
Генрих споткнулся и едва не упал. Ядвига поддержала его, явив при этом неженскую силу.
– В этом доме наверняка будет сладко поспать, - пробормотал Генрих.
И представилось ему, как усталое тело погружается в мягкую перину, и тает, тает...
Глава 17. ИВАНУШКИН В ПУТИ
Лаз под Золотой горой казался бесконечным. Ив ободрал ладони и локти, протискиваясь по коридорам за своим щуплым провожатым. Ход петлял, ветвился, порой резко шел вниз. Несколько раз они оказывались
В другом месте провожатый остановился и шепнул:
– Тихо ползи, тут три раза обваливалось.
И вправду, под ладонями чувствовалась рыхлая осыпь. Иванушкин поначалу испугался, а потом вспомнил, что все равно его недели через две прикопают, так что потеряет он всего ничего. Но страха эта мысль не убавила. Почему-то хотелось эти последние дни непременно дожить. Не то, чтобы ожидались особые радости, или какое-то дело оставалось незавершенным. Ничего этого у Иванушкина больше не было. Но все равно жить хотелось.
"А ведь эти несколько дней впереди для меня больше значат, чем вся прошлая жизнь.." - изумился Иванушкин.
Но додумать свою мысль он не успел, потому что провожатый велел ему затаиться и ждать, пока он выход проверит.
– Копатели дежурят, - сообщил мальчонка, возвращаясь.
– В горе ночевать придется. Идем, у меня там потайное место имеется.
Они поползли вновь. Через час Иванушкин окончательно выбился из сил. Мальчишка всунул ему в зубы бутылочку, и Ив сосал ее как младенец. Отдышался, и вновь пополз.
Наконец очутились они в крошечной пещерке. Наверх вела врытая в гору железная труба: самодельная жмыховая вентиляция. На земле валялся старый ватник.
"Куда же я все-таки я дел картины?
– подумал Иванушкин засыпая. Неужели сжег?"
И приснилось ему, что стоит он у топки крематория, и сует свои холсты в раскрытую светящуюся оранжевым пасть. И картины корчатся в топке, и слой масляной краски пузырится, сворачивается... и все...
Иванушкин проснулся весь мокрый от пота - мальчонка толкал его в бок. Они опять поползли по извилистым галереям Золотой горы.
– Долго еще?
– время от времени спрашивал Иванушкин.
– Я устал.
– Ползи, - рычал на него мальчишка.
Наконец они выбрались наружу посередине холма. Над их головами возвышался величественный хребет Больших помоек, под ними серел холм, а далее, опоясанный кольцом траншеи, сверкал яркой зеленью Сад. Через черную полосу траншеи был перекинут узенький мосток.
– Как здесь красиво!
– вздохнул Иванушкин.
– Почему я раньше не приходил сюда?.. Когда был художником...
– Идем, - Лео потянул его за собою.
– Я проведу тебя через мост. Без проводника по нему не пройти, иначе огородники шлялись бы в сад почем зря и яблоки крали.
– Зачем я тебе? Ведь я уже почти ничто.
– Хозяйка велела тебя привести, - сказал Лео.
– А ты рисуешь?
– спросил Иванушкин.
– Разумеется.
– Это хорошо, что рисуешь... я тоже рисовал... когда-то... Ты только моих ошибок не повторяй, ладно?
Лео презрительно хмыкнул:
– Я - Леонардо. И я - не ты. И жизнь у меня другая.