Знак алого меха
Шрифт:
Я замолчала, смущённо потупив взгляд, чувствуя, как жгут щёки и от стыда, и от гнева.
Мои слушатели сидели в полном, оглушительном молчании. Шок читался на каждом лице. Эльфы смотрели с неподдельным ужасом и жалостью, а оборотни — с нарастающим, глухим гневом. Спустя несколько тягостных секунд, Грэв медленно, с болью в глазах, покачал головой и заговорил, и его голос звучал как бальзам на израненную душу:
— Дитя моё... Прости, что тебе пришлось через это пройти. У нас... у нас всё иначе. Здесь мужчин рождается больше, и воины — это наша обязанность, наш долг и наша честь. Женщин... женщин мы бережём, холим и лелеем, как самый драгоценный дар, как сердце нашего клана, как источник жизни и тепла. Драконы находят себе
Услышанное отозвалось во мне таким ярким, болезненным всплеском надежды, что я едва не вскрикнула. Это было похоже на луч света в кромешной тьме. Значит, здесь возможно всё! Здесь может быть настоящая, верная семья! Любовь, а не договор! Как у Морисы... и, возможно... как у меня. Не в силах сдержать порыв, я радостно, по-щенячьи завиляла хвостом, но тут же спохватилась, увидев, как оборотни переглянулись с умилёнными, немного снисходительными, но добрыми улыбками. Они смотрят на меня как на ребёнка! На глупого, неопытного детёныша!
— А... сколько вы живёте? — быстро, чтобы скрыть смущение и перевести тему, выпалила я. — У нас зверолюди в среднем живут четыреста пятьдесят лет. Кто-то больше, кто-то меньше.
Я услышала сбоку тихий, сдавленный выдох и повернулась к Брэму. На его лице читалось такое же напряжённое, почти болезненное ожидание, как и у меня. И в моём сердце, вопреки всему горю и тоске, снова вспыхнул тот самый хрупкий, тёплый, наглый огонёк надежды. Может быть... если мы узнаем друг друга... если его зверь действительно откликнулся на мой запах... у нас действительно что-то получится?
Грэв улыбнулся, его янтарные глаза блеснули мудростью и одобрением.
— Драконы-долгожители живут до двух тысяч зим. Эльфы — почти как вы, лет четыреста-пятьсот. А наши сородичи, — он кивнул на окружающих его оборотней, — живут до пятисот лет, а то и больше, если судьба благосклонна. Так что, дитя, думаю, в этом плане мы вполне совместимы. — И его взгляд снова, понимающе и ободряюще, скользнул между мной и Брэмом, и в этом взгляде было больше, чем просто слова — было благословение.
После плотного, почти праздничного ужина Брэм проводил меня до моей палатки — одинокого походного жилища, ведь женщин в их суровом военном лагере, разумеется, не водилось. У входа он остановился. Вечерний воздух был прохладен, и от его большого тела исходило ощутимое тепло.
— Спокойной ночи, Роана, — его голос снова стал тихим и мягким, каким он бывал только в эти моменты. — Постарайся отдохнуть. Завтра предстоит долгий путь к дому.
И, уходя, он снова обернулся и улыбнулся — той самой, понимающей, многообещающей улыбкой, от которой у меня снова заныло под ложечкой и по спине побежали мурашки.
Я зашла внутрь, сбросила с себя грубую, но чистую мужскую форму и упала на походную койку, застеленную удивительно мягкими и тёплыми шкурами. Мысли путались, перескакивая с деталей нового мира на обрывки старого. Но когда сознание, несмотря на все усилия, начало тонуть в воспоминаниях, на меня накатила такая дикая, всепоглощающая, физическая тоска по дому, что я сжалась в комок, обхватив себя руками. Дом. Привычный скрип кроватей в нашей общей палатке, оглушительный хохот сестёр по оружию после удачной шутки, терпкий запах лечебных
По моей щеке скатилась одна-единственная, горькая и солёная слеза. Я не стала её смахивать. В этот миг, в тишине чужого мира, под чужими звёздами, я позволила себе быть не сильной, несгибаемой воительницей Роаной, а просто женщиной, которая потеряла всё, что было ей дорого. И позволила себе выплакать эту боль, эту пронзительную жалость к себе и к той жизни, что осталась позади. Позже, уже когда за стеной палатки посветлело, я наконец провалилась в короткий, тревожный сон, строя в голове планы, как я могу быть полезной, сильной и нужной этим суровым, честным и таким притягательным мужчинам-оборотням.
Глава 6. Анров
Сознание возвращалось медленно, будто продираясь сквозь вату. Я разлепила веки, ощутив на лице тёплые солнечные пятна, пробивавшиеся сквозь ткань палатки. В лагере царила непривычная тишина — не та, что перед боем, а ленивая, послеполуденная. Я проспала до самого обеда. Тело, привыкшее за годы к железной дисциплине, возмущённо ныло от такого послабления, но мышцы, всё ещё помнящие трансформацию и долгий спуск по скалам чужого мира, благодарно принимали отдых.
Встав и переодевшись в свою старую, потрёпанную униформу — единственное, что связывало меня с прошлым, — я решила сходить к озеру, чтобы окончательно прогнать остатки сна. По пути встретила Рэя и Верни; они шли, о чём-то оживлённо беседуя, но, заметив меня, приветственно кивнули. Их взгляды, скользнувшие по моей фигуре, были откровенно любопытными, но не враждебными. Я поймала обрывки фразы «...союз с эльфами может быть выгоден, если...» и увидела, как Рэй жестом показал на мой хвост, что-то шепнув Верни. Тот лишь хмыкнул в ответ. Было немного странно осознавать себя объектом такого пристального изучения.
Эльфы, которых я встречала, смотрели настороженнее. Их взгляды, светлые и пронзительные, будто ощупывали меня, выискивая подвох. Они смотрели так, словно видели не просто незнакомку, а диковинного, потенциально опасного зверя. В их мире, видимо, появление существ из других измерений не было рядовым событием. От этого становилось немного горько и одиноко.
Наконец я вышла к озеру. Вода была зеркально-гладкой, отражая высокое небо с редкими облаками. И снова, как проклятие, мысли унеслись к Морисе. Как она там? До сих пор плачет в подушку по ночам? Или Ласси смог утешить её, стать ей опорой? Я представила её лицо, искажённое горем в тот последний миг, и сердце сжалось. Главное, что она жива. А мне... мне теперь нужно научиться жить здесь. Принять эти новые, странные правила. С тяжестью на душе я умылась ледяной водой, словно пытаясь смыть с себя не только сон, но и груз воспоминаний, и побрела обратно, ведомая дразнящим ароматом жареного мяса.
Выйдя на поляну, я сразу увидела Брэма. Он стоял спиной, и лучи солнца играли на его влажных, тёмных волосах — он тоже был только после умывания. И тут, словно ощутив мой взгляд на своей спине, он резко, с той самой звериной грацией, повернулся. Его тёмные глаза сразу нашли меня. Он не пошёл, а именно крался ко мне — мягко, бесшумно ступая, как крупный хищник, вышедший на охоту. От этого зрелища и от осознания, что его внимание приковано ко мне, мой хвост совершенно вышел из-под контроля. Он не просто вилял — он хлестал меня по бокам, выписывал восьмёрки, дёргался и вздрагивал, выдавая все мои нервы с головой. Я чувствовала себя глупо и неуклюже.