Знахарь V
Шрифт:
Для полного освоения требуется длительный контакт с носителем.
Я прочитал сообщение и убрал его на периферию внимания. Сорок слов. Сорок комбинаций, каждая из которых — ключ к управлению существом, способным вскрыть землю под деревней. И эта женщина знала их все.
— Мне нужна ваша помощь, — сказал я.
— Знаю.
— Мой Реликт нестабилен. Пульс удвоен. Капилляры расширяются. Субстанция поднимается к поверхности. Над ним стоит целая деревня.
— Знаю, — повторила она. — Я чувствую его отсюда. Каждый удар, как чувствуешь больной зуб через всю челюсть.
—
Она села обратно. Подвинула ко мне чашку, которую я забыл допить.
— Могу, но ты не поймёшь.
— Объясните.
— Слова — это не рецепт. Не «три капли в четыре часа». Это ритм. Темп. Пауза между каплями. Угол, под которым серебро касается поверхности камня. Температура раствора. Количество твоего выдоха в момент контакта. Наро учил первое слово три месяца, потому что камень должен привыкнуть к тому, кто говорит. Как пациент привыкает к рукам врача.
Аналогия ударила точно. Она не могла знать, что я хирург, но выбрала именно этот образ.
— У меня нет трёх месяцев — у меня неделя.
— Неделя, — повторила она без иронии, без сочувствия, просто взвешивая слово на языке, как фармацевт взвешивает порошок. — За неделю можно выучить одно слово. Самое важное.
— Какое?
— «Я здесь».
Я ждал продолжения, но она замолчала. Потом поняла, что я не понимаю, и добавила:
— Камень злится не потому, что его ранили. А потому, что он снова один. Четырнадцать лет Наро приходил, говорил «я здесь», и камень верил. Потом Наро умер, и камень остался один. Потом пришёл ты, и камень начал надеяться. А потом пришли чужие, и камень решил, что его снова обманули.
Она посмотрела мне в глаза, и серебристые прожилки в её радужке были неподвижны, как нити паутины в безветрии.
— Ему не нужно лекарство — ему нужно, чтобы кто-то пришёл и сказал «я здесь» и чтобы это было правдой.
— Как?
— Три капли серебра на поверхность камня. Температура тела. Интервал между каплями — один выдох. Повторять каждый день, в одно и то же время, без пропусков. Ни одного пропуска. Если пропустишь хотя бы раз, то придётся начинать заново. И каждый раз будет труднее, потому что доверие, которое сломано дважды, чинится в десять раз медленнее.
Три капли. Один выдох. Каждый день, без пропусков.
— Я сделаю.
— Я не закончила. — Она подалась вперёд, и свет грибов лёг на её лицо, прорезав морщины тенями. — Три капли — это «я здесь». Но этого хватит, чтобы остановить рост давления. Чтобы его снизить, нужно второе слово: «я слышу». Четыре капли, интервал в два выдоха, температура на пять градусов ниже тела. Этому я научу тебя, когда ты освоишь первое, не раньше.
— Почему?
— Потому что если ты скажешь «я слышу», не умея слушать, камень это почувствует. И он разозлится сильнее, чем от молчания.
Логика была безупречной. Я не стал спорить.
— Ваше имя, — сказал я.
— Имя — это для тех, кто живёт наверху, — ответила она. — Здесь я та, кто слушает.
— А там, наверху? — я кивнул в сторону потолка. — Если когда-нибудь понадобится к вам обратиться?
Она посмотрела
— Наро звал меня Рина. Этого достаточно.
Рина. Я запомнил.
Она встала снова и подошла к стеллажу. Сняла три черепка с верхней полки и положила передо мной.
— Первое слово — схема, дозировка, ритм. Забирай.
Я взял черепки и обернул их тканью из сумки. Потом посмотрел на полку с настоями. На двенадцать склянок, каждая из которых была произведением искусства, недоступного мне.
— У вас есть ученик? — спросил я.
— Был. Наро.
Наро был её единственной связью с миром наверху, её учеником, её коллегой, её почтальоном. Когда он умер, она осталась с камнем и грибами.
— Мой ученик, — сказал я. — Горт. Пятнадцать лет, грамотный, аккуратный, знает дозировки. Если вам когда-нибудь понадобится пара рук наверху или кто-то, кто принесёт серебро, когда я не смогу.
Рина не ответила.
Я допил настой, поднялся и поклонился.
Рина приняла поклон молча. Потом, когда я уже шёл к туннелю, её голос догнал меня.
— Подожди.
Я остановился.
— Твой камень злится. Я чувствую. Те, кто приходил, они ранили не тело, а доверие.
Я повернулся к ней. Она стояла в проёме рабочей комнаты, одной рукой опираясь на стену, и свет грибов серебрил её волосы.
— У тебя есть серебро? — спросила она.
— Десять стеблей.
— Этого хватит. Но не на то, чтобы успокоить — на то, чтобы переучить. — Она замолчала. Потом добавила тише, и её голос впервые дрогнул, как дрожит голос человека, который говорит вещь, которую не хочет говорить: — И это займёт не день — это займёт месяц. Если он не успокоится за неделю…
Она не договорила.
— Что? — спросил я.
— Линза, — сказала Рина. — Под вашей деревней. Два метра чистой субстанции. Если камень не остановится, он выдавит её наверх. Не через трещины, а целиком. Восемьдесят человек на первом Круге и ниже. Ты понимаешь, что произойдёт.
Я понимал. Концентрированная витальная энергия, четырёхкратная норма, прямой контакт. Для бескровных это термический шок изнутри: каналов нет, субстанция идёт через ткани напрямую, сжигая капилляры, как перенапряжение сжигает проводку в доме. Для тех, у кого есть зачатки каналов — мучительная, неконтролируемая активация, которая может закончиться разрывом сосудов.
Хуже, чем Мор. Потому что от Мора есть лечение, а от прямого контакта с линзой нет.
— Одно слово в неделю, — сказала Рина. — «Я здесь» за первую. «Я слышу» за вторую. «Я останусь» за третью. Если через три недели камень не поверит, я спущусь сама и попробую через своего. Но мне семьдесят шесть лет, и мои колени не для вертикальных спусков.
Я кивнул. Повернулся и пошёл к туннелю.
На полпути к верёвке земля дрогнула.
Один короткий импульс, прошедший снизу вверх через пятки и отозвавшийся в Рубцовом Узле тупым ударом. Стены туннеля не осыпались, грибы на стенах не погасли, но крошечный камешек, лежавший на краю выступа, сорвался и упал мне под ноги.