Знахарь V
Шрифт:
Биологический объект: 1. Культиватор. Круг: не определён (недостаточно данных).
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: объект зафиксировал обратный сигнал. Контакт НЕ односторонний.
Я сидел на крыше, прижав ладони к черепице, и чувствовал, как пот остывает на лбу.
Наро работал один четырнадцать лет. Кормил Реликт, лечил землю, составлял таблички. Оставил горшок с плесенью и символ.
А в восьми километрах к юго-востоку, под землёй, кто-то делал то же самое. Кто-то, у кого были полки с сосудами, каменные стены, перегородки. Кто-то, кто кормил второй Реликт
Кто-то, кто знал, что делает.
Я спустился с крыши, вошёл в мастерскую и сел за стол. Горт спал на тюфяке в углу, свернувшись калачиком, и его дыхание было ровным и глубоким.
Я взял черепок и стилус. Записал координаты, расстояние, глубину, описание камеры, силуэт.
Потом добавил одну строку, которую не стал бы показывать ни Аскеру, ни Вейле, ни Горту.
«В 8.3 км к ЮВ — второй Наро. Или то, чем Наро мог бы стать, если бы не умер.»
Я положил стилус, задул жировую лампу и лёг на спину, глядя в тёмный потолок мастерской.
Где-то в восьми километрах к юго-востоку, на глубине сорока метров, в подземной лаборатории, построенной вокруг живого Корневого Реликта, неизвестный алхимик сидел среди своих склянок и думал о том же, о чём думал я.
Он больше не один.
И я тоже.
Глава 11
Я не спал и сидел на полу мастерской, прижав ладони к каменным плитам фундамента, и считал.
Двадцать два удара в минуту.
Вчера ночью было двадцать четыре. Сегодня к рассвету — двадцать два. Реликт замедлялся, но не так, как замедляется здоровое сердце в покое. Скорее так, как замедляется воспалённая ткань, когда отёк достигает пика и сосуды начинают сдавливаться собственным объёмом. Пульсация стала тяжелее, глубже, и каждый удар отдавался мелкой вибрацией в костях моих запястий.
Я провёл расчёт. Витальная насыщенность грунта сейчас четыреста тридцать восемь процентов от фоновой нормы. Капилляры расширяются на три процента в сутки. Линза субстанции лежит на глубине двух метров.
Если ничего не изменится, через восемь-десять дней субстанция выдавит себя на поверхность через трещины в фундаментах. Куча человек, из которых ни один не выше первого Круга, кроме исцелённого Варгана и Вейлы, стоят на линзе концентрированной витальной энергии, способной прожечь каналы любого, кто ниже четвёртого.
МОНИТОРИНГ: Состояние Корневого Реликта (Северный).
Пульс: 22 уд/мин (норма для стабильного Реликта — 12 уд/мин).
Витальная насыщенность грунта (радиус 100 м от расщелины): 438 %.
Расширение капилляров: +3 %/сутки.
Критический сценарий: выход субстанции на поверхность через 8–10 суток.
Рубцовый Узел: микроответвления в стенках аорты стабильны (3 шт.). Рост не зафиксирован.
Я убрал ладони от пола и потёр глаза. Жировая лампа на столе догорала, и её неровный свет ложился на ряды горшков, которые
Горт пришёл до рассвета.
Я услышал его шаги за минуту. Дверь мастерской открылась, впустив полоску серого света и запах утренней сырости, и парень замер на пороге, увидев, что я сижу на полу.
— Ты не ложился, — сказал он.
— Нет.
Он кивнул, будто другого ответа не ждал, прошёл к столу и начал разжигать очаг. Через минуту огонь загудел, и по стенам мастерской заплясали тёплые тени.
— Сегодня ты варишь один, — сказал я.
Руки Горта замерли над очагом. Он медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его глазах, в полумраке казавшихся совсем тёмными, мелькнуло что-то.
— Десять склянок, — продолжил я. — Стандартный протокол Корневых Капель. Утренняя и дневная варка. Вейле нужна партия к концу недели, а я буду отсутствовать до вечера.
— Куда?
Я помолчал. Горт заслуживал ответа, но не полного, потому что информация о втором Реликте и подземной лаборатории была из тех, которые меняют поведение людей непредсказуемо, а мне нужно, чтобы в моё отсутствие мастерская работала как часы.
— На юго-восток. Разведка. Восемь километров.
— Один?
— С Тареком.
Горт кивнул. Его челюсть чуть сжалась, и я отметил привычный жест: парень прикусил изнутри щёку, обдумывая что-то, что не решался произнести. Потом всё-таки сказал:
— Протокол я знаю. Но если температура воды уйдёт выше шестидесяти пяти на этапе фильтрации, стабилизатор свернётся. Я видел, как ты вчера корректировал — подливал холодную воду из второго кувшина. Сколько?
Правильный вопрос.
— Три глотка из стандартной кружки, — ответил я. — Лей медленно, по стенке, чтобы не вызвать резкий перепад. Если не уверен, то сними горшок с огня на десять ударов сердца, потом верни. Лучше потерять минуту, чем партию.
— Три глотка. Понял.
Я встал, подошёл к столу и взял чистый черепок. Записал протокол целиком, от первого до последнего шага.
Горт читал, пока я писал, заглядывая через плечо. Когда я закончил, он протянул руку и забрал черепок.
— Повтори, — сказал я.
Он повторил слово в слово, не запинаясь. Температуры, пропорции, признаки, последовательность.
Я подождал, пока он закончит. Потом сказал:
— Третий этап. Какая температура фильтрации?
— Шестьдесят.
— Неправильно. Пятьдесят восемь. Шестьдесят — это верхний предел, при котором стабилизатор ещё держит структуру. Рабочий режим составляет пятьдесят восемь. Если ты варишь на пределе, одно колебание огня — и вся склянка в отход.
Горт моргнул, потом посмотрел на черепок, где я записал «58–60°C», и кивнул.
— Пятьдесят восемь — рабочий. Шестьдесят — потолок.
— Хорошо.
Я выждал ещё секунду, наблюдая за его лицом. Никакой обиды от поправки, никакого раздражения, только спокойная фиксация в памяти. Парень учился так, как должны учиться те, от чьих рук зависят жизни: молча, быстро, без права на повторную ошибку.