Знахарь V

Шимуро Павел

Аскер молчал. Ветер шевельнул полотняный навес над стеной. Где-то в деревне стукнул молоток — Бран работал.

— Десять дней, — сказал Аскер. — Трещины нужно замазать так, чтобы их не было видно. Загон Ферга перенести в дом, подальше от глаз. Расщелину…

Он посмотрел на меня.

— Расщелину нужно замаскировать, — закончил я за него. — Вход завалить камнями и засыпать землёй. Снаружи ничего, что указывало бы на то, что кто-то там бывал.

— Сделаем, — сказал Аскер. — Тарек и Дрен займутся завтра.

Он

спустился со стены. Вейла задержалась на секунду, глядя мне в глаза.

— Ты бледный, — заметила она. — Когда последний раз спал?

— Позавчера.

— Сегодня ночью спи. Завтра начнётся другая война, и для неё нужна ясная голова. Не копьё, не настой, а голова.

Она ушла, и я остался на стене один. Внизу, в двух метрах подо мной, сквозь камень и глину, Реликт пульсировал. Каждый удар отдавался в Рубцовом Узле мягким толчком, как далёкий гром.

Десять дней. Спрятать всё, что нельзя показать. Построить витрину из того, что можно. Успокоить камень, который не верит людям. И при этом не перестать дышать.

…

Закат пришёл незаметно.

В Подлеске нет привычного перехода от дня к ночи — свет просто тускнеет, словно кто-то медленно прикручивает фитиль лампы. Светящиеся наросты на ветвях набирают яркость, и мир меняет палитру: серые тона уступают зеленоватому мерцанию, от которого тени становятся длиннее и гуще.

Я стоял у расщелины и проверял снаряжение. Склянка серебряного экстракта за пазухой, согретая теплом тела последний час. Температура должна быть точной: тридцать шесть с половиной, плюс-минус полградуса — не горячее, не холоднее. Рина сказала «тело», и я следовал букве.

Факел не брал. Внизу горели Светляк-Грибы, и их света хватало. Открытый огонь в камере Реликта казался мне неправильным, как если бы ты пришёл в палату к тяжелобольному и включил яркий свет. Интуиция, не логика. Но в этом деле интуиция значила больше.

Тарек стоял наверху молча, с копьём. Я не просил его, он пришёл сам, потому что так правильно.

— Час, — сказал я. — Если больше, не спускайся.

— Знаю.

Я перекинул ноги через край и начал спуск.

Двадцать метров в темноте. Стены сужались, потом расширялись. Грибы на камне давали мягкое голубовато-зелёное свечение, и в этом свете моё дыхание было единственным звуком. Руки перехватывали верёвку привычным движением.

На дне расщелины воздух изменился.

Я вступил в камеру и остановился. Бордовый камень лежал в центре, а недалеко от него труп одного из инспекторов. На него не стал обращать внимание, его поглотят со временем, и он растворится в этом причудливом мире.

Сел на каменный пол в трёх шагах от Реликта. Положил ладони на колени. Закрыл глаза.

Минута. Дыхание выравнивается. Пульс — семьдесят один удар. Нормально. Рубцовый Узел резонирует с камнем, и этот резонанс похож на гул в ушах — не

болезненный, но неотступный.

Я открыл глаза. Достал склянку из-за пазухи, после чего откупорил.

«Если торопишься — не начинай»

Я не торопился. Пришёл сказать «я здесь», и у меня была вечность, чтобы произнести два слова.

Первая капля.

Серебристая жидкость отделилась от края склянки и упала на бордовую поверхность. Серебро коснулось поверхности и исчезло мгновенно, жадно, как сухая земля впитывает первый дождь после засухи.

Рубцовый Узел дрогнул. Короткий импульс — не больно, но ощутимо, как удар пульса в висках после резкого подъёма.

Выдох. Медленный, полный. Воздух покидал лёгкие четыре секунды, и в эти четыре секунды я ни о чём не думал. Просто дышал.

Вторая капля.

Камень вздрогнул.

Я не отстранился.

Выдох.

Четыре секунды. Давление не отступало. Камень слушал моё сердце, и я позволял ему это.

Третья капля.

Серебро коснулось камня, и мир замер.

Пульсация прекратилась. На одну секунду, на две, на три бордовый камень был абсолютно неподвижен, и тишина, обрушившаяся на камеру, была такой плотной, что я услышал собственный пульс.

А потом камень ударил.

Один удар — глубокий, тяжёлый, низкий. Рубцовый Узел ответил, сжался, раскрылся, и через это раскрытие хлынуло то, чего я не ожидал.

Образы.

Старые руки, покрытые мозолями и коричневыми пятнами, с узловатыми суставами и обломанными ногтями. Руки, которые я никогда не видел, но узнал, потому что камень помнил их четырнадцать лет и предъявил мне, как доказательство.

Двенадцать секунд.

Потом образы оборвались резко и чисто, как обрезанная нить. Камень замолчал. Пульсация вернулась.

КУЛЬТИВАЦИЯ: Резонансный контакт (Реликт, Северный).

Протокол «Я здесь» — первое применение.

Пульс Реликта: 22–20.5 уд/мин (нестабильно, требуется повторение).

Рубцовый Узел: зафиксирован паттерн «память камня» (фрагментарные образы предыдущего симбионта).

НОВЫЙ НАВЫК (латентный): «Эхо Памяти» — способность считывать остаточные впечатления с объектов, длительно контактировавших с витальной субстанцией. Требует активации через повторные ритуалы. Статус: 1/7 (недостаточно данных для полного раскрытия).

Прогресс ко 2-му Кругу: 30.3 % -> 31.1 %.

Я сидел перед камнем и смотрел на него. Бордовая поверхность мерцала.

«Я здесь»

Завтра приду снова. И послезавтра. И через неделю. Без пропусков. Потому что доверие, которое сломано дважды, чинится в десять раз медленнее, и я не собирался ломать его в третий раз.

Я поднялся. Ноги затекли, колени ныли. Руки были холодными, хотя в камере стояла жара. Но в груди, в том месте, где Рубцовый Узел прирос к стенке аорты, было тепло.