Зима
Шрифт:
— Что? Что ты чувствуешь рядом со мной?
— Что я на краю пропасти. Что я теряю контроль. Теряю себя и больше никогда не найду, Люк. Я не смогу вынести этого. — Я разворачиваюсь и бегу. Не знаю, следует ли он за мной, но сомневаюсь в этом. Снег сыпет все сильнее, и я роняю кофе на асфальт. Я бегу от единственного хорошего, что есть в моей жизни.
25 глава
Отравленный
Аманда Сент-Френч, так же известная как моя мать, покидала дом, когда я, наконец, добралась до Манхэттена. Я замечаю облако ее светлых волос, отливающих золотом в серой мрачности этого пасмурного дня, пока она стоит у двери и видимо возится с ключами. Расплачиваюсь с таксистом, оставляя щедрые чаевые, так как у него нет сдачи, и бегу по улице, чтобы успеть догнать ее до того, как она сядет в свой «Лексус». И почти опаздываю. Она как раз открывает пассажирскую дверь, когда я оказываюсь рядом. Возникает момент неловкости, когда я, наконец, смотрю на нее, она видит меня и женщина, которую она держит за руку, тоже меня замечает. Как я могла не обратить внимания, что она не одна?
Почему не увидела, что она держит за руку какую-то женщину?
Ее глаза широко раскрываются, я никогда не видела их такими. Не думала, что это вообще возможно. Обычно она смотрит на меня с прищуром.
— Эвери? — Она бросает смущенный взгляд на… на подругу? Женщине около тридцати — слишком молода, чтобы быть одной из маминых подруг-адвокатов. Ее темно-каштановые волосы уложены в французскую косу и мягко струятся по плечам. Она одета в футболку с Led Zeppelin, очевидно фирменную. Я моментально проникаюсь к ней неприязнью. Люди, которые покупают ретро-футболки с рок-идолами, чтобы казаться крутыми, обычно ими не являются. За те пару секунд, что мама ловит ртом воздух и не знает что сказать, я сканирую состояние незнакомки (оживленное) и собственно мамы (в ужасе).
— Что ты здесь делаешь? Ты не получила мой е-мейл? — шипит она. Она слегка разворачивается, чтобы не было видно, как она держит ту женщину за руку.
— Какой е-мейл? — Может, она послала мне е-мейл, в котором объяснила, что здесь сейчас происходит. Я морщу лоб, пытаясь припомнить. На ум приходит только одно объяснение, но оно слишком странное.
— По поводу денег. Рождество, — говорит она сквозь зубы.
— Рождество? — Моему мозгу требуется немного времени, чтобы понять, о чем она говорит. И тут я понимаю. Если она присылает мне деньги, это автоматически означает, что она будет вне зоны доступа, и мы не можем видеться, пока она сама не найдет для этого весомый повод.
Казалось, это невозможно — заставить меня чувствовать себя еще хуже, чем в последние двадцать четыре часа, но ей это удается. Я полном дерьме.
— Мам, Мэгги Брайт была в кампусе. Она… — Я перевожу взгляд на женщину, неуверенная, стоит ли рассказывать о том, что произошло перед ней. Брюнетка таращит глаза так будто у
— Мам? — переспрашивает женщина, поднимая бровь.
— Я собиралась рассказать тебе, — говорит она уверенно. Это голос адвоката — тот, который она использует, чтобы бесстрастно представлять сухие, неопровержимые факты.
— Понятно.
— Мы поговорим об этом позже. Почему бы тебе не отправиться по делам? Встретимся за обедом. — Со мной мама использовала этот прием сотни раз, но брюнетка, видимо, к такому не привыкла. Она разжимает мамину руку и протягивает мне ладонь.
— Я Брит. Приятно познакомиться… Эвери, правильно?
Я пожимаю ее руку и киваю.
— Эвери.
Брит дарит мне теплую улыбку и удаляется вверх по улице, через плечо бросая на маму взгляд, полный негодования.
— Какого черта? — Мама хватает меня за руку и тянет на лестницу, выискивая ключи в пальто, перекинутом через руку.
— То же самое хочу спросить у тебя! — кричу я. — Брит, мама? Брит? Ты что, теперь лесбиянка? — Она осторожно смотрит по сторонам, открывает дверь и толкает меня внутрь.
— Да, я теперь лесбиянка. Я лесбиянка последние три года.
— Что? — Я изгибаю бровь и усиленно моргаю, пытаясь придать хоть какой-то смысл ее словам. Безрезультатно.
— Именно поэтому я ничего тебе не говорила, — заявляет она. Она опускает глаза на мои ботинки. — Снимай обувь. Мне только натерли воском пол.
Я со злостью снимаю ботинки и швыряю их на пол со всей силой, на которую способна.
— Что ты имеешь в виду под «Именно поэтому я ничего тебе не говорила»?
Уголки ее губ опускаются, придавая лицу еще более серьезное выражение.
— Я знала, что ты будешь осуждать меня.
— Осуждать тебя? Какого черта, мама? Думаешь, я какой-то там гомофоб?
— Это отвратительное слово. — Я отмечаю, что она не протестует. Качаю головой, полностью сбитая с толку. С какого перепуга она взяла, что я буду ее осуждать за связь с женщиной? Пытаюсь прокрутить в голове наши разговоры об отношениях полов и ту мою фразу, которая могла натолкнуть ее на подобные мысли.
— Я не гомофоб! Поверить не могу, что ты так обо мне думаешь!
— Отлично, тогда что это было за выражение лица? — парирует она. И идет на кухню, в полной растерянности я следую за ней.
— Выражение лица? Ты имеешь в виду растерянность? Может, потому что ты только что заявила о своей нетрадиционной ориентации, которую сменила три года назад, не сказав мне ни слова, ты об этом?
— Не будь ребенком, Эвери. — Она отворачивается от меня и закатывает рукава на локтях, словно готовясь к схватке. Еще более ожесточенной схватке. — Просто скажи, что от тебя хотела Мэгги Брайт. Уже десять, я не могу опоздать, а на дорогах адские пробки.