Зима
Шрифт:
— Ты невероятна, — шепчет он. Он медленно поднимает руку, чтобы убрать с моего лба прядь волос, мокрых от пота, но я перехватываю его запястье. Медленно, глядя в глаза, облизываю его пальцы и замечаю, как он удивленно открывает рот. Я заглатываю его средний и указательный палец, и медленно сосу их, слизывая собственные соки, пробуя его и себя на вкус. По телу Люка проходит волна экстаза, изо рта вырывается стон удовольствия.
— Святые угодники.
Я вдруг осознаю, что полностью обнажена, в то время как он наполовину одет, и собираюсь это исправить. Я кладу руку на его ремень, он накрывает ее своей.
— Эвери, не знаю, смогу ли я...
Я убеждаюсь, что он смотрит на меня, прежде чем произношу слова, которые должны развеять его сомнения:
— Я не хочу, чтобы ты останавливался.
Я расстегиваю молнию на его джинсах и придвигаю его ближе, чтобы медленно стянуть их по его бедрам. Он ворчит, пока рывком снимает их с себя. Не желая давать ему время для анализа происходящего, я скольжу рукой вниз по твердым мышцам живота и дразнящим движением касаюсь резинки боксеров. Его глаза расширяются, когда моя рука оказывается внутри; все тело резко напрягается, когда я сжимаю пальцами его эрекцию.
— О черт. Твою мать! — Он рычит, кусая губу и закрыв глаза. — Так чертовски хорошо.
Я дразню его так же, как он дразнил меня, невероятно нежными прикосновениями, пока не чувствую дрожь, которая проходит по его телу. Его плечи беспорядочно поднимаются и опускаются, пока он изо всех сил старается сохранять контроль. Я усиливаю давление, адреналин как жидкий огонь разливается по моим венам каждый раз, когда он стонет.
— Ты хочешь, чтобы я умолял тебя, да? — шепчет он.
Я отказываюсь отвечать. Медленно скольжу вниз по его телу и избавляю от боксеров, по пути изучая скульптурные линии его торса и ног. Он перестает дышать и резко вздрагивает, когда я слегка облизываю кончик его члена.
— Я не могу. Мне нужно быть внутри тебя, — выдает он, зарываясь руками в мои волосы. — Я не продержусь долго.
— Может быть, я тоже хочу попробовать тебя на вкус, — шепчу я.
Вдруг руки Люка оборачиваются вокруг моей талии, он хватает меня и снова бросает на спину.
— Я хочу быть внутри тебя. Мне нужно чувствовать тебя изнутри, Эвери. Ты такая чертовски узкая. Мне это нужно. Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне. — Он неистово целует меня, засовывая язык в мой рот, и мое тело реагирует, изгибаясь ему навстречу. Я еще раз обхватываю ногами его талию, но на этот раз между нами нет преград. Ни джинсов. Ни белья. Его член давит на меня, глубоко между ног, это вызывает страх и восторг одновременно.
Люк качает головой, словно пытаясь прийти в себя, и прижимается лицом к моей груди.
— Боже, я знаю, что это неправильно, но видит Бог, я так хочу тебя. Скажи мне. Пожалуйста, скажи, что ты тоже этого хочешь, — стонет он.
Я толкаюсь к нему и чувствую, как он скользит вниз, так что теперь находится почти у самого входа в меня, и с трудом произношу:
— Да. Да. Пожалуйста.
Он быстро выпрямляется. На секунду мне кажется, что он передумал, но это не так. Он тянет ящик на своей тумбочке с такой силой, что на нем отлетают пружины, и он с грохотом падает на пол. Кажется, это не беспокоит его; в течение пары секунд он роется в нем и возвращается, держа в руках маленький синий квадратик. Люк разрывает фольгу и раскатывает презерватив, не особо заботясь о том, что я подглядываю. Когда дело сделано, он снова устраивается сверху.
—Ты уверена? — шепчет он.
— Уверена. — Я развожу коленки и впиваюсь ногтями в его задницу, давая понять, что не могу больше ждать. Когда он качается вперед, толкаясь в меня,
— Черт, ты такая узкая. Не двигайся! — просит он. Я до сих пор под ним и смотрю на его лицо, он изо всех сил старается выровнять дыхание. Его глаза впиваются в мои, пока он медленно выскальзывает из меня; не отрывая взгляда, миллиметр за миллиметром. Я не могу совладать с собой, когда чувствую новый толчок; выгибаюсь навстречу, прижимаясь бедрами, отчаянно желая чувствовать его глубже. Он издает страдальческий стон.
— К черту. — Он хватает мои запястья, как делал раньше, но теперь я более чем готова держать их над головой. Он целует мое горло, пока входит в меня снова, восхитительная смесь боли и удовольствия проходит между моих ног, пока он погружается глубже и глубже.
Я уже в раю или в аду, не знаю, и наконец, в теле Люка нарастает дрожь.
— О, дааааа... Я сейчас... Я не могу...
Я сцепляю ноги в замок, принимая его настолько глубоко, насколько это вообще возможно. Прижимаюсь к нему так, чтобы чувствовать его грудь своей грудью и неожиданно мы вместе кончаем. Напрягаясь, он освобождается, задыхаясь с криком, и я следую за ним, через мои нервные окончания проходит сильнейший импульс, и я разлетаюсь на кусочки.
По рукам все еще бегут мурашки, когда Люк отпускает меня. Я вожу вверх и вниз пальцами по его спине, наслаждаясь ощущением того, как перекатываются его мышцы. Он накрывает меня своим телом и тихо шепчет нежности в мои волосы. Через пару минут я чувствую его напряжение и понимаю, что он собирается встать.
— Нет, — тихо говорю я. — Останься во мне.
Словно зная, что мне нужно, Люк сжимает меня в объятиях и придвигает ближе к себе. Мы лежим в той же позе, пока не исчезает последний луч дневного света, и засыпаем как единое целое.
24 глава
Бегство
Холодный и яркий солнечный свет заливает комнату, и я просыпаюсь. Это напоминает мне о снеге горах в Вайоминге и безмолвной тишине. В Нью-Йорке тишину днем с огнем не сыщешь, независимо от погоды. Шум и смог — неотъемлемая часть города, и мне придется свыкнуться с этим. Люк спит на своей половине, закинув рук и за голову и обнимая подушку. Белая простынь обвивается вокруг его талии. Я встаю, стараясь не разбудить его. Я тише, чем когда либо, собираю свои разбросанные вещи и выхожу в гостиную в поисках футболки и лифчика.
В голове разгорается настоящая война по поводу того, стоит ли мне осмотреться здесь и приготовить кофе, но трусость, в конце концов, побеждает. Я хотела этого в течение нескольких последних недель. И получила, но сейчас, когда мы имеем то, что имеем, я в растерянности. Я выхожу настолько тихо, как только могу, и бегу вниз по трем лестничным пролетам, чувствуя себя все более опустошенной с каждым шагом. Я знаю, что должна делать, но поход в хоромы моей матери на Манхэттене — почти столь же пугающая перспектива, как и возвращение в Колумбийский. Слушайте, по-хорошему в такой ситуации я в первую очередь должна идти к матери. Она должна быть моей жилеткой. Но реальность такова, что она скорее поспешила бы на работу, чем стала разбираться с моими проблемами, неважно, насколько расстроенной я бы выглядела.