Живущие в ночи

Абрахамс Питер

— О нет! — стонала она снова, и снова, и снова, и каждый раз со все большим отчаянием. Затем она разразилась рыданиями. Брат обвил ее руками, крепко прижал к себе и не отпускал, пока она не выплакалась.

Высокая худая женщина, которую звали Кисси, принесла чай. Глаза у нее были покрасневшие, но она уже осушила свои слезы, и лицо ее казалось сурово отчужденным и бесстрастным. Первый приступ горя прошел, но она долго еще будет лить молчаливые слезы — пока время не притупит остроту воспоминаний об этом человеке, о его доброте к ней и всем, кого она знает и

любит, воспоминаний о надеждах, которые он разбудил в ней и ее народе; но до тех пор, пока она не забудет все это, не забудет его лицо, голос и тепло его рук, она не перестанет оплакивать смерть своего мистера Найду, хотя ни один человек не увидит на ее глазах слез.

— Что же нам делать? — спросила Ди Нанкху.

— Продолжать! — ласково ответил ее брат.

— Так всегда говорил он, — печально вставила Кисеи. — Но теперь некому нас учить.

— Есть много людей, — сказал Нанкху, — и среди них попадаются замечательные.

— Может быть, и замечательные, док, — холодно откликнулась Кисси. — Но не такие, как он. Пусть даже лучше, чем он, но не такие.

— Твоя правда, Кисси, — вздохнул Нанкху. — Не такие, как Сэмми.

— Как он погиб? — спросила Ди после ухода Кисси.

— Этого мы никогда не узнаем, но люди, которые везли тело, предполагают, что он сам спровоцировал свою смерть. Агенты уголовного розыска забрали его около десяти часов вечера. Он просидел у них в управлении до раннего утра, когда заявился этот блистательный и жестокий мистер Ван Ас…

— Этот гнусный человек! — перебила Ди.

— …И он велел перевести его в управление безопасности. Там, в печально знаменитой комнате, где Ван Ас допрашивает арестованных, около часа назад Сэмми умер.

— Давуд… — После некоторой заминки она выпалила: — А его пытали?

— Нет, дорогая. Уверяю тебя, что нет. Два выстрела, один за другим. Я не решаюсь поехать и осмотреть тело. Но его брат знает все способы пытки, не оставляющие после себя никаких следов. И он тщательно исследовал все тело.

— Его брат?.. Бедняга!..

— Это несчастье окончательно убедило его, и он готов принять участие в нашем движении, но я опасаюсь, что Ван Ас предвидит эту возможность.

Ди вспомнила о Нкоси, и на лице ее появились признаки тревоги.

— Не беспокойся, — шепнул Нанкху, — не беспокойся, моя дорогая. Сэмми не сказал им ни слова.

Она закрыла глаза, слегка покачнулась и с глубоким вздохом снова открыла глаза. На лице ее не осталось никаких следов страха и тревоги.

— Что же дальше? — спросила она.

— Я должен уйти в подполье. Все наши руководители скрылись после ареста Сэмми. Я один оставался на легальном положении — для того, чтобы выяснить его судьбу. Сэмми не спровоцировал бы свою смерть, если бы не был убежден, что они слишком близки к истине, чтобы можно было сбить их с толку. До тех пор, пока они ходили вокруг да около, Сэмми мог просто отмалчиваться. В худшем случае они выдали бы ордер на его арест. Случившееся означает, что Ван Ас по крайней мере знает достаточно, чтобы Сэмми избрал такой выход.

Это также означает, что они напали на верный след. Поэтому я могу оказаться следующим, кто попадет в комнату мистера Ван Аса.

— Стало быть, ты должен скрыться, и твое исчезновение послужит сигналом для массовых облав. Отныне ты не сможешь приносить никакой пользы.

— Да. Если буду на легальном положении.

— Извини, Давуд, — твердо проговорила Ди. — Принятое решение обязывает всех, кто не приносит никакой пользы, уезжать за границу и действовать оттуда. Если ты будешь прятаться здесь, в стране, ты превратишься в обузу для движения и для всех нас — и ты это прекрасно понимаешь.

Ди встала с кровати и, прихрамывая, направилась к окну.

— Так я должен уехать? — спросил он.

— Да, должен уехать.

— А что будет с тобой, сестренка? — произнес он ласковым голосом.

— Не знаю, — шепнула она, не поворачивая головы. — Не знаю. Я только знаю, что мне следует остаться, по крайней мере на некоторое время, и попробовать выполнить свой долг. И я молю бога, чтобы мне удалось это сделать хотя бы вполовину так же хорошо, как Сэмми.

— Ты будешь одинока, моя дорогая, как никогда в жизни.

— И в то же время — не забывай, брат, — я буду менее одинока, чем когда-либо.

Он подошел к окну и встал рядом с ней. На улице быстро светало.

Он сказал:

— Мы еще ни разу не говорили о нем. Ты так и не захотела открыть своему большому брату, что ты влюблена и что в твоей жизни появился мужчина.

— У меня нет никаких секретов. Я люблю его, и он любит меня. Вот и все.

— Что он за человек?

— Деликатный, отзывчивый и честный. Чистый и мудрый, большой брат, чистый и мудрый.

— Я рад, что ты его оценила, сестренка.

Она погладила его руку.

— Помнишь наше детство: ты бывал со мной редко-редко.

— Да.

— И я носилась — вернее, ковыляла — за тобой и отцом, как щенок.

— Помню.

— А какая я была отчаянная!

— Особенно когда с тобой был отец.

— И ты не забыл тот день, когда я пыталась объяснить тебе свое ощущение?

— Я что-то… не припоминаю.

— Ты вытащил меня из реки…

— Да, да, теперь вспоминаю. У тебя было такое ощущение, будто тебе не страшна никакая опасность: ты не боялась утонуть в реке, не боялась умереть от укуса змеи. Ты говорила, что рядом с отцом…

— И рядом с тобой, большой брат.

— И рядом со мной ты чувствуешь себя неуязвимой.

— Но я не знала этого слова, и ты подсказал его мне. Помнишь?

— Да.

— Все эти годы, оглядываясь назад, я с восхищением вспоминала свою… свою неуязвимость — это чувство уверенности и спокойствия, которое ничто не мог-.по поколебать. Его не могли поколебать ни ссоры, ни размолвки, ни драки. Но потом умер отец, и с ним умерло это чувство; я подросла и поняла, что я всего лишь калека. И я решила, что это особое чувство — порождение наивности и неопытности детства, оно недолговечно и вскоре исчезает, усугубляя одинокость человека. Но теперь…