Землянка раздора
Шрифт:
Маленький, едва слышный щелчок застежки в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Ткань, наконец, расступилась, открыв ключицы и начало грудной клетки. Я не сказала ни слова. Просто стояла, глядя на него, мое лицо пылало, а в груди бушевала буря из стыда, страха и темного, запретного любопытства, к чему же приведет этот шаг.
Его улыбка исчезла. Взгляд стал тяжелым, горячим, абсолютно сосредоточенным. Он медленно поставил бокал.
В воздухе повисло молчание, густое, как мед, заряженное пульсацией, которую я чувствовала в собственных висках.
Зариан не двинулся с места. Он изучал меня. Его взгляд, обычно такой острый и
— Любопытно, — его голос был теперь лишь теплым шепотом, вибрирующим в пространстве между нами. — Ты дрожишь. Но не отпрянула.
Он сделал шаг. Не один. Два. Плавно, как большая кошка, приближаясь не напрямую, а по дуге, заставляя мое сердце бешено колотиться, предвосхищая прикосновение, которое все не наступало. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящее от его влажной кожи тепло, вдыхала чистый, мужской запах мыла, смешанный с чем-то более глубоким, более диким.
Его рука поднялась. Я зажмурилась, инстинктивно втянув голову в плечи. Но его пальцы не схватили, не сжали. Они коснулись. Кончиками. Сначала — моей щеки, проводя по линии скулы с такой невероятной, шокирующей нежностью, что дыхание перехватило. Затем — шеи, прослеживая путь пульса, который, казалось, выбивался наружу.
— Такой тонкий… такой живой каркас, — пробормотал он, и в его голосе слышалось неподдельное изумление, почти научный интерес, смешанный с вожделением.
Его полотенце, державшееся на честном слове, наконец соскользнуло, бесшумно упав к его ногам. Я не посмотрела вниз. Я могла только смотреть в его глаза, которые казались теперь бездонными, поглощающими весь свет в комнате. Его руки нашли застежки моего платья. Он расстегивал их медленно, с той же методичностью, с какой играл на моей коже. Каждый щелчок высвобождал не только ткань, но и часть моего сопротивления. Платье соскользнуло с плеч, зашелестело, падая на пол, и я осталась перед ним — обнаженная, дрожащая, не от холода, а от огня, что разливался под кожей.
Он отступил на шаг, чтобы окинуть меня взглядом. Этот взгляд был не унизительным. Он был… восхищенным. Как коллекционер, нашедший идеальный, непредвиденный экземпляр.
— Совершенно иная симметрия, — прошептал он, и его рука протянулась, чтобы провести тыльной стороной пальцев от моего горла вниз, между грудями, по центру живота. — Иная топография. Изумительная.
Его прикосновения перестали быть просто касаниями. Они стали исследованием. Картографией. Каждое движение его рук — а они касались меня то ладонями, то кончиками пальцев, то всей теплой поверхностью — выявляло новую зону чувствительности, о которой я не подозревала. Он находил места у самых ребер, от которых сводило живот, заушную впадину, от которой темнело в глазах, внутреннюю сторону бедра, где кожа казалась тоньше бумаги и горела под его ладонью.
Я не могла выдержать его взгляд. Мои глаза закрылись, а мир сузился до тактильных ощущений. До звука его дыхания, ставшего более прерывистым. До тихого, одобрительного звука, который он издавал, когда моё тело невольно выгибалось навстречу его пальцам.
Потом
Первый поцелуй был глубоким, влажным, бесстыдным в своей полноте. Он не просил — он брал мой рот, мое дыхание, мое осознание. А я отдавала. Цеплялась за его плечи, впиваясь пальцами в твердые мышцы, и отвечала на поцелуй с отчаянной жаждой, которую только сейчас осознала. Это была не только похоть. Это была ярость. Ярость на вселенную, на судьбу, на саму себя. И он принимал эту ярость, превращал ее в топливо для своей собственной, более холодной, более контролируемой страсти.
Когда он, наконец, вошел в меня, это не было прорывом. Это было… заполнением. Неотвратимым, глубоким, вытесняющим весь воздух и заставляющим мое тело выгнуться в немой судороге. Боль была острой, но мимолетной, сразу же растворенной в шоке от этой полной, абсолютной близости. Он замер, его лицо было в сантиметре от моего, глаза широко открыты, и в них я видела не триумф, а то же самое потрясение, тот же самый сдвиг реальности.
А потом началось движение.
Он не торопился. Каждый толчок был обдуманным, полным, вымеренным до миллиметра. Он смотрел в мое лицо, читая каждую гримасу, каждый стон, каждое изменение в глазах, и подстраивал ритм, угол, глубину. Это было не просто соитие. Это была беседа на языке тел, где он был опытным оратором, а я — сбивчивым, но страстным учеником. Он выявлял во мне отклики, о которых я не знала: глубокие, вибрационные волны удовольствия, которые начинали скапливаться где-то в самой сердцевине, медленно, неумолимо.
Он перевернул меня, уложив на живот, и его руки обхватили мои бедра, приподнимая. Новый угол. Новое, более острое проникновение. Его губы прижались к моей спине, к позвонкам, оставляя горячие, влажные поцелуи. Его пальцы впивались в мои бедра, оставляя отметины, которые завтра будут напоминать об этом. Я уткнулась лицом в шелк простыней, не в силах сдерживать звуки — сдавленные стоны, прерывистые мольбы, значение которых не понимала даже сама.
Напряжение росло, как звук нарастающего оркестра. Он чувствовал это. Его движения стали быстрее, резче, потеряли часть своей расчетливости, обретя настоящую, животную необходимость. Одна из его рук скользнула между моих ног, туда, где мы были соединены, и прикоснулась к самому чувствительному месту в тот самый миг, когда он вошел особенно глубоко.
Мир взорвался.
Это не было падением. Это был взлет. Катарсис, вырывающийся из самой глубины, сметающий все на своем пути — стыд, страх, тоску, даже саму мысль. Тело захлестнули судороги чистейшего, неконтролируемого экстаза, выбивая из груди долгий, надрывный крик, в котором было все. Я чувствовала, как он сжимается внутри меня, слышала его собственный, хриплый стон, ощущала горячий толчок его семени, смешивающийся с моими внутренними спазмами.
Потом… тишина. Тяжелая, бархатная, наполненная только звуком нашего неровного дыхания. Он рухнул на меня всем весом, затем перекатился на бок, не отпуская, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его горячей, влажной груди. Его рука обвила меня, ладонь легла плоско на мой живот, как будто закрепляя обладание.