Заступа
Шрифт:
Из норы вылезла бородатая рожа.
— Это, как его, Авдей кличет тебя, стало быть. Туды вон иди, — мохнатый палец указал направление.
— Стой, — неусыпный Мирон перекрыл дорогу и передразнил сородича. — Туды иди. Порядку не знаешь, Ульян? — и приказал Руху. — А ну повернись, вдруг злодейство задумал, да железку вострую припас, я посмотрю.
Бучила обреченно вздохнул и повернулся спиной. По телу забегали ловкие пальцы, ощупывая складки и швы.
— Пусто, — разочаровано буркнул Мирон. — Теперича иди.
— Думал у меня за пазухой пушка или меч-кладенец? — Бучила поправил хламиду. — Ты вродь не дурак, ведь смекаешь, ежели захочу, кишки тебе выпущу без ножа.
— Иди давай, выпускальщик, — буркнул Мирон.
Низкий, забитый рухлядью проход вился во тьме. Плачь нарастал и несся теперь одновременно со всех сторон и кажется, даже из под земли.
Рух вступил в комнатку, со стенами из подгнивших снопов, заваленную грудами битых горшков, тележными колесами, сломанными прялками, вениками, рассохшимися корытами и беззубыми граблями. Сокровищница видать. Свет отвесно падал из дыры в потолке. Авдей, главный нелюдовский домовик, восседал на резной лавке. Низкорослый, коренастый, поперек себя шире. С виду обычный старикашка, одной ногой на погост — морщинистый, шерсть на лице тронута сединой, горбатенький. Бородища расчесана — волосок к волоску. Борода для домового первая гордость, чесать ее готовы день и ночь напролет. Хотите задобрить домового — положите гребень за печь. Только, упаси Господь, не серебряный. Домовые шуток не любят, а уж мстительные, боженька упаси. Расчесывать домовые обожают больше всего — себе бороды, волосы спящим людям, хвосты и гривы коням. Если домовым насолить, ваши волосы будут расчесывать отдельно от головы. В случае особо острых противоречий, голову с волосами отделят и унесут. Племя злопамятное, гордое, умеющее постоять за себя. Обожают кровопролитие и молоко.
Предводитель нелюдовских домовых Авдей Беспута, прозвище свое оправдывал до копеечки. Разменяв второе столетие много всякого сумел увидеть и сотворить. По молодости бунтовал против стариковских порядков, воли искал, за те дела был нещадно розгами сечен, обиделся крепко, зарезал порольщика и убежал. Прибился к ватаге пропащих людей, душегубничал на большой дороге, ходил по Волге грабить татар, побывал в Югре и у Камня, искал шаманское золото, еле ноги унес. На память о тех славных летах остался Авдею шрам через всю разбойную рожу, проложивший стежку от брови, рассекающий нос и оттянувший рот в вечной, звероватой полуухмылке. После ранения взялся за ум, понял — конец один, или в петлю или зарежут дружки-приятели за ломаный грош. Вернулся в Нелюдово при коне, броне и оружии. Тогдашний правитель валялся в ногах, молил забрать власть. Авдей отказываться не стал.
Рух присмотрелся и удивленно хмыкнул. Авдей был облачен в траченую ржавчиной кольчугу и сидел опираясь на зловещего вида топор. Совсем умом тронулся?
— Здорово, Авдей, — поприветствовал Рух. — Ты чего во всеоружии-то?
— Здорово, Заступа, — прогудел Авдей и жутко осклабился. — Война у нас тут.
— С кем? — ахнул Бучила.
— А хер его знает, — признался Авдей. — Слышь, домовихи ревут? Горе у нас, третьего дни убили Архипку, племяша моего. С той поры и воюем, в обороне сидим. Любил я Архипку, на свое место готовил. Лучшую избу в селе ему дал, стариков Моховых, да дочка при них с нарожденным дитем.
— Дитем? — Рух поперхнулся, вспомнив Лукерьину девичью фамилию.
— Ну дитем, — Авдей недоуменно вскинул лохматые брови. — Мужик когда с бабой полюбятся, всякие штуки интересные вытворяют, после того баба походит-походит и дите из нее вываливается. Нешто не знал?
— Три ночи назад Архипа убили? — Рух пропустил подначку мимо ушей. В совпадения он не верил, но тут прямо тряхнуло всего.
— Три, — кивнул Авдей, не понимая к чему клонит упырь.
— Дочка Лукерья у них?
— А бес ее знает, — Авдей повысил голос. — Ульян! Ульян, душу мать!
— Тута я, — из соломенной стены высунулась знакомая голова.
— У Моховых дочку Лукерией звать?
— Ага. Ух хорошая ба…
— Пошел вон.
Зашуршала солома.
— Ну Лукерья, — Авдей заерзал на лавке. — Тебе какая беда?
— В ночь, когда племяш твой погиб, у Лукерьи подменили дите. Смекаешь, Авдей? Кто ребенка забрал, тот и Архипа убил.
— Бабулю ети, — масляно звякнуло. Домовой вскочил и заходил по комнате, помахивая топором и путаясь ногами в кольчуге. — Ну дела, ну дела… — резко остановился и подозрительно уставился на гостя. — А ты зачем ко мне шел? Хотел за дите ворованное спросить?
— Вроде того, — признался Бучила.
— Обидел ты, Заступа, крепко меня, — шрам на роже Авдея налился кровью.
— Извиняй, — без тени раскаяния отозвался Бучила.
— Горе у меня, а ты…
— Я же не знал.
— Сука ты, Заступа. Ведь знаешь —
— А я тебя в чем обвинял? Хотел совета спросить, вдруг знаешь чего. Вы, домовые, больно уж мозговиты собой.
— Льстишь? Того не надобно, ты мне лучше, паскудину, Архипку прикончившую, вынь да положь, я с ней по свойски поговорю.
— Думаешь просто? — прищурился Рух.
— Было бы просто, мои молодцы давноб стерву эту сыскали, — у Авдея в шраме скопилась слюна. — В селе убивцы нет, доподлинно знаю. Мы с тобой, Заступа, одною ниткой связаны. Я тебе помогу, а ты мне. По рукам?
— По рукам, — легко согласился Рух, откланялся и поспешил туда где красиво и птички поют. Не, не на кладбище. В лес.
4
Леса, нареченные русскими Гиблыми, поганое племя водяков кликало Аавера-метса — Леса призраков, начинались в версте от Нелюдова и заканчивались у берегов далекого северного океана, где болезненные, измельчавшие, утратившие величие елки уставали цепляться за скальное крошево, падали и уносились течением в смрадные воды гниющих морей, где ночь царствовала шесть месяцев в год, на небе играло дьявольское сияние, сводящее людей и животных с ума, и твари, никогда не видевшие солнца, выли на островах из песка, пепла и древних костей. Века назад, архиепископ новгородский Василий Калика, писал епископу тверскому Феодору о проклятых землях: «Леса те подобны аду, противные человеку и Богу, ибо отец того леса есть Сатана. Много детей моих, новогородцев, сгинули на Дышучем море: ибо червь там неусыпающий и скрежет зубный, и река молненная Морг, воды чьи входят в преисподняя и паки исходить трижды днём.» В Гиблом лесу не было ни троп ни дорог и люди держались лишь течений многочисленных рек. Черная, непроходимая чаща раскинулась на тысячи верст, деревья стояли так густо, что мертвым исполинам не куда было упасть и они медленно догнивали, повиснув на соседних стволах. А у корней, среди тлена и падали зарождалась жизнь никогда не видевшая солнечного света, жизнь нечистая и богомерзкая. Там, среди лесов, таились развалины канувшей в лету Биармии, страны великих воинов и колдунов. Циклопические стены и заброшенные города, населенные тенями и падшими душами. Там, в бездонных трясинах, вили гнезда мерзкие твари и царапали серое небо шпили загадочных каменных башен, в каждой из которых насчитывалась восемь тысяч ступеней. Редкие смельчаки уходили в леса в поисках славы и золота. Били зверя, добывали болотное железо, грабили могилы пропавших народов. Некоторые возвращались, бывалоче и в своем уме. Извечное людское любопытство гнало лихих людишек на север и неизвестно что блеснуло в чащобе: древние сокровища, глаза чудища или наконечник смазанной грибным ядом стрелы.
Слава Богу, топать через Гиблые леса никакой нужды не было. Руха накрыла густая тень сомкнувшихся еловых вершин. На опушке, черной громадиной, высился охранительный крест, тесаный из цельной, просмоленой сосны — изрубленный, искромсанный, изгрызенный, обмазанный слизью и засохшим дерьмом. Лес выплескивал бессильную ярость, пытаясь свалить чужую святыню. Пройдет время и этот крест сдвинется, вершок за вершком, верста за верстой, и лес отступит под напором огня, железа и простого русского мужика с распятием на груди. Так будет.
Угрюмый ельник слизнул Бучилу с опушки огромным, влажным языком, кинув под ноги звериную тропку. Здесь еще ощущался пресный холод месяц как стаявших, глубоких снегов. К запаху грибницы примешивались терпкая сладость прели и вязкая горечь сырого валежника. Потренькивали незримые птицы. Рух затылком чувствовал чужой, внимательный взгляд. Поганое ощущение. Он с самого начала знал, что его появление не прошло незамеченным. Лес все видит и всегда следит за тобой. От этого взгляда не укрыться, не спрятаться. Рух видел, как самые сильные и смелые, под этим мертвенным взглядом сходили с ума. Он остановился и демонстративно пнул обомшелую корягу. Трухлявая деревина проломилась, высыпав пригоршню мокриц, червей и трухи. В лесу установилась вязкая тишина, казалось, даже ветер утих. Ощущение чужого взгляда усилилось. Лес смотрел, но проявлять себя не спешил. Владыку местных леших Кохтуса, Рух не видел почитай с прошлой осени и о том нисколечки не жалел. Лешаки крайне неприятны в общении, хитры и зловредны, не поймешь чего от этих паскуд ожидать. Старые лешаки неприятны вдвойне. А Бучила приперся к самому древнему лешаку этого края Гиблых лесов. В общем — то существа они незлобливые, если человека и убивают, то по ошибке. Ошибаются, правда, суки, частенько…