Заступа
Шрифт:
— Муж чего говорит? — зыркнул на женщину Рух.
Лукерья смутилась, глаз не подняла.
— Ничего не говорит, Заступа-батюшка.
— Немой? — посочувствовал Рух. Хотя чего там сочувствовать, лучше немого мужика только немая баба.
— Нету мужа, — еле слышно выговорила Лукерья.
— Вдова?
Лукерья отрицательно помотала головой.
— Так, — Рух остановился. — Если в загадки играть собралась, то давай без меня.
— Стой, — Лукерья схватила за руку и тут же отдернулась, словно прикоснувшись к раскаленному железу в кузнечной печи. — В Москву Петр Лексеич уехал, на заработки,
— Муж в отъезде, а жена родила? — усмехнулся Бучила.
Лукерья всхлипнула, готовясь расплакаться. Намек на возможность измены оказался излишним, не надо было так злобно шутить. Женщины существа впечатлительные.
— Ну не реви, — смягчился Бучила.
— Я не это…, — зачастила Лукерья. — Ты, Заступушка, не подумай, я мужнину честь свято блюду. Есть у нас Малушка Шныкова, через два дома живет, так вот она…
— Да наплевать, — признался Рух. Слушать о веселом распутстве Малушки Шныковой не хотелось. — Одна живешь?
— С матушкой и батюшкой, Невзор и Матрена Моховы, знаете? — Лукерья снова смутилась. Понятно, при живом — то муже у родителей жить. — На сносях была, за коровкой стало дюже трудно следить, в отчий дом и перебралась. Долго мы ребеночка ждали, я и в церкви Богоматери кланялась, на святые источники хаживала, снадобья всякие пользовала — воняла гадостно, а толку — то нет. Уж и не чаялись, Петр Лексеич через то горевал. А тут гляжу, батюшки, кровя из меня перестала идти, грудь округлилась, а потом, святые угодники, живот растет и растет!
— Думаешь они виноваты? — перебил Рух.
— Кто?
— Святые угодники.
Лукерья поперхнулась, но тут же вымучила улыбку.
— Шутишь, Заступа-батюшка? Обрадовалась я, скрывалась от всех, сглаза боялась, пока матушка не приметила. Скоро Петр Лексеич приедет с деньгой, а тут счастье како!
— Точно приедет?
— А как не приехать? — искренне удивилась Лукерья. — Он у меня…, он у меня… Подарков воз привезет!
Рух скептически хмыкнул. Этих баб поди разбери. Как своего Петра Лексеича помянет, аж голову в плечи втягивает, и боится и уважает. Вот она какая — любовь. Век бы ее не видать…
За беседой вышли к Нелюдову. Чахлый лес сменился свежей вырубкой и полями с успевшими проклюнуться зелеными игольями ржи. Черный тын белел свежими кольями, пахнув стружкой и сосновой смолой. Первым делом, еще до пахоты, бросив дела, подновляют ограду, меняют сваи, чистят ров от ряски и дохлых лягух. Тут вопрос выживания, мать его так. Село без стены, что воин без доспеха. Так на Руси испокон веков повелось. Придя на новое место, люди ютились в шалашах, пока мужики огораживались частоколом повыше, да покрепчей, следом ставили церкву. Церковь и стены отделяли от темного, страшного леса, где за каждым деревом пряталась смерть. Лес выжигали на версты вокруг, чаща отступала, но страх оставался, поселившись в самых укромных уголочках крестьянской души. Редкие деревушки забравшиеся в дебри, считались проклятыми, их жителей чурались и сторонились, почитая за ведьм, лиходеев и колдунов. Если начинал падать скот и люди покрывались гнойными язвами, если дождь хлестал беспрестанно побивая посевы или приходила страшная засуха, лесные
Воротный страж, лохматый и здоровенный, подслеповато прищурился.
— Ты чтоль, Лукерья.
— Будто не видишь, Спиридон.
— Куды ходила?
— Твое дело какое?
— Мож и я б с тобою сходил.
— С козой своею ходи.
— Апосля прибежишь, а я и не посмотрю, у меня гордостев выше краев. С тобой кто?
— Заступа.
— Хххр, — Спиридон подавился слюнями, и обмер. Бучила неспешно проследовал мимо. Он жутко не любил приходить в Нелюдово днем: лишнее внимание, охи и ахи, преждевременные роды у особливо впечатлительных. Ну и точно. Не успели отойти от ворот, следом пристроилась свита из старух, детей и воющих псов. Встречный народ шугался с дороги, Заступу встречали поклонами в пояс, а вслед плевались, осеняясь крестом. Во, молодцы. Как волколак заведется или полудницы начнут баб в поле жрать, так Заступушка помоги, Заступушка защити! А тут морды воротят, вот и делай добро.
— Заступа, Заступа идет! — по улице с криками брызнули мальчишки.
Особо оборзевшая шавка с рыком бросилась под ноги, клацнула желтыми клыками и унеслась, оставшись довольна собой. Дальше пошли с музыкальным сопровождением. Объявился деревенский дурачок Прошка, неистово колотя засаленной деревяшкой в бубен обвешанный бубенцами. Рух поглубже втянул голову в плечи.
Прошка заскакал полоумным козлом и заголосил:
— А у нас, у упыря,
Вчерася жинка родила!
Дите отца увидело,
Кол — кричит. — Неситека!
Бучила одарил придурка коротким, полным ненависти взглядом. Прошка нещадно пришамкивал, орал неразборчиво, но суть, к сожалению, Рух уловил. Понятно — дурак, но неужели страх совсем потерял? Кутенок безмозглый, и тот переживает за жизню свою, а этот куда? Рух представил как молниеносно вцепляется дурню в тонкую шейку. Крики, вопли, кровища. А потом бубен в трубку свернуть и в задницу запихать. Скоморох поиметый.
— Давай Прохор ишшо! — подначили из толпы.
Прошка рад стараться, топнул ногой, пошел вприсяд.
— Шел я лесом видел чудо,
Упырихи две сидят!
Зубы черные, гнилые,
Лошадиный хер едят!
У-у-уха!
По толпе прошелестел одобрительный смешок. Рух задумчиво потрогал левый клык кончиком языка. Интересно, сам сочиняет, сука? Одаренный паскуда, самородок нелюдовский. Надо будет надоумить его в Москву податься, про царя Ивана частушечки петь. Там по заслуге и наградят. Царские палачи, страсть выдумщики какие по части наград.
— Ой Прошка, бедовая голова! — понеслось из толпы.
— Жарь, давай!
— Потеха, браты!
Проха радостно загыгыкал, пустив от удовольствия зеленую соплищу по жиденькой бороде. Картинно отставил ногу, вдарил в бубен и завопил:
— Хороша наша деревня,
И святой у нас народ!
Кто ворует, кто блядует,
Кто покойничков етёт!
Новая частушка прежнего успеха не возымела. Мужики недобро насупились, бабки зацыкали. Толпа отстала, позади затеялась сумбурная толкотня. Послышались вязкие, словно в тесто, удары. Благодарные односельчане мяли комедианту бока.