Заступа
Шрифт:
— Заступа! — подскочил Иона с перекошенной от ужаса мордой. — Там… там…, — монах захлебнулся тыча в противоположную стену.
Бучила тут же забыл о хнычущей твари на улице. Бревна стены подсветились слабым синим сиянием, такое исходит от плесневелых грибов. Свечение росло на глазах, мертвенные отсветы расползались по дереву, пожирая лики святых и выпуская дымные щупальца, сухими языками облизывающими темноту. Порыв ледяного сквозняка едва не потушил свечи, по углам заметались тощие, злобные тени. «А говорят первая ночь самая легкая», — с горечью подумал Бучила. В замогильном
У Руха, от нервенного перенапряжения подкосились ноги. Антоний с натугой выползал из стены.
— Заступа, Заступа! — позвал Иона и видя, что упырь не реагирует, убежал в темноту.
— Доброй ночи, — Антоний робко улыбнулся. — Простите, без стука… фхр…, рхр…
Подскочивший Иона, с налитыми кровью глазами выплеснул чашу. Промахнулся порядком, Антоний успел отдернуться и поток хлестнул его ниже пояса, там где мерцающая фигура расплывалась, вихрясь в темноте. Зашипело, Антоний начал расползаться на рваные лоскутья, шугнулся обратно, но сил пройти церковную стену уже не хватило.
— Святая вода? — со знанием дела поинтересовался Рух. — Развне так встречают гостей?
Иона поперхнулся, явно не понимая, почему драный Заступа ничего не предпринимает против зловредного призрака и швырнул в Антония чашей. Тот вскрикнул и неловко увернулся, черпая руками прожженную плоть. Чаша ударилась в стену и бренча укатилась во тьму.
— Ну буде-буде, давай не буянь, — Рух встал между ними.
— Ты мне не указчик! — взвизгнул Иона, собираясь схватить рогатый подсвечник.
— Дружок это мой, Антонием знать, — пояснил Бучила. — Между прочим из вашей братии, из попов. — повернулся к призраку и успокоил. — Не боись, он больше не будет.
— Осквернили храм Божий, — ахнул Иона. — Ведь знал, доподлинно знал, связаться с тобой, Заступа все одно что душу продать.
— Ты к Лукерье ступай, — мягко ответил упырь. — Проверь как она, заодно и охолонешь.
Иона спохватился, собирался уже уйти, но вернулся, пристально всмотрелся в Антония и прошептал:
— А ведь узнал я его! В прошлом году Пасхальную отслужил, собирался храм закрывать, гляжу, умертвие вылезло и по церкви плывет. Страху вытерпел, а нечистого шуганул.
— Никакой не нечистый я, — обиделся Антоний, прорехи от святой воды затянулись. — Душа неприкаянная. Молиться о спасении в храм прихожу, разве нельзя?
— Никем не запрещено, — поддержал друга Бучила. — На твоем месте, поп, я бы эту историю на всю Русь раструбил. Мол у Ионы даже призраки бесприютные на молитву идут.
— Язык у тебя помело, — Иона перекрестился и ушел к Лукерье.
— Ты тоже хорош, — попенял Рух привидению. — Зачем в церковь полез? Не мог подождать?
— У меня срочные вести! А этот… меня…
— Вызнал? — жадно перебил Рух.
— Маненько.
— Ну не томи.
— Мертвые шепчут — объявился нечистый, силы невиданной, дите и забрал.
— Пошто?
— Он не докладывал. Бояться его и нелюдь и мертвяки, всех запугал укрывается в Гиблом лесу, а где не знает никто и выяснять не намерены.
—
— Того не ведаю, — развел полупрозрачными руками Антоний. — Проку ему от лешаков, как от козла молока. Они на морды страшные, а зла-то в них нет, лес берегут по обычаям и вере своим, дубам старым молятся, в них же после смерти и обращаются. А у нечистого забота одна — род людской изводить.
— Оно может и верно, меньше людей — меньше проблем? — невесело оскалился Рух.
— Пойду я? — увильнул от разговора Антоний.
— Иди, — кивнул Рух. — Стой. Кто вокруг церкви шарится, не видал?
— Нет никого. Но воняет гадостно — мертвечиной и плесенью. — Антоний медленно утек в стену, оставив Бучилу наедине с невеселыми мыслями. Самые паскудные догадки, как водится, подтвердились. Кохтус, старый хер, в глаза набрехал, Бором поклялся. Клятве той, правда, веры нет никакой, именем мертвого бога клясться легко и удобно. Ничего, припомниться тебе шишка гнилая, сочтемся ужо. Значит в противниках нечистый у нас, хм, стоило ожидать. Все усложнилось до невозможности, теперь на изнанку придется вывернуться чтобы ребенка спасти. А и ладно, где наша не пропадала… Рух прислушался. В селе самозабвенно и радостно, встречая солнце, горланил первый петух.
8
Бучила плелся домой. Неспокойная ночка вытянула все силы оставив вялость в ногах, ослабшие руки и звенящую пустоту в голове. Мысли лезли поганые — сцапать какого ротозея, затащить в уголок потемней, вдоволь напиться сладкой, опьяняющей крови и свернувшись калачиком рядом с остывающим трупом, вволю поспать. Много-ли надо для счастья бедному упырю?
Измотанную Лукерью оставил на попеченье Ионе, больно уж поп переживает за бабу, так и вьется вокруг уродливым мотыльком. Ну ничего, дело — то молодое…
Посередь дороги расселась мышка-норушка, бесстрашно уставившись на Руха бусинами крохотных глаз. Встала на задние лапки, замахала передними и пронзительно пискнула. Сумасшедших людей и нелюдей Бучила нагляделся изрядно, но вот мышей…
— Уйди, дура, раздавят, или кошка схарчит, — посоветовал серенькой Рух.
Мышка внимательно выслушала, смешно наклоняя головку, потерла лапкой усы, отбежала на пару шагов, снова села и пискнула. Бучила невольно поежился под осмысленным, едваль не человеческим взглядом.
— Тронутая? — осведомился Бучила. Вот к чему приводит недосып — с мышами разговоры ведешь — Пошла прочь!
Мышь заскакала на месте, явно маня за собой. Рух пошел следом, заинтересовавшись странной игрой, старательно обходя грязные лужи и стараясь не упустить из виду странного поводыря. Мышка свернула, потом еще и еще, впереди закособочился старый овин. Мышь свернула на едва заметную тропку, пискнула и была такова. Нет, ну домовые те еще сволочи, самим надо, а не пришли, заслали мыша. Обиженный Бучила продрался сквозь заросли лебеды и сухой крапивы ко входу, но внутрь не пошел. Много чести. Он носком сапога стукнул в трухлявые бревна и прислушался. В овине зашуршало, на свет божий вылез давешний знакомец — наглый и хамоватый Мирон, с неизменным топориком за поясом и соломой в кудрявистой бороде.