Заря
Шрифт:
В дверь кто-то постучал. Осторожно так, нерешительно.
— Заходите… Кто там? — крикнула Настя.
Там оказался художник Павел Гнедых. Он и вошел в избу после возгласа Насти. Павел тоже принарядился. Не так, как папаша, но все-таки. И медали нацепил — все четыре. Оглядел Гнедых горницу и удивился:
— А вы, оказывается, одна дома, Настасья Никифоровна?
Чему, спрашивается, было удивляться? Ведь битый час караулил Павел, издалека правда, когда же выйдет из дому Никифор Игнатьевич. А младший брат Насти Павлуня вместе с другими ребятами гонял вдоль села велосипед.
Но Павел Гнедых все-таки удивился.
— Одна. Сами небось видите. — Настя приветливо оглядела невысокую, пожалуй щупловатую фигурку Павла, его тонкое, подвижное, чуть тронутое загаром лицо. Хотя именно благодаря этим своим качествам Павел Гнедых и нравился Насте — высокой, не по-женски сильной девушке с простым, но таким привлекательным в своей простоте лицом. И еще нравилось Насте Балахоновой поведение Павла Гнедых: его мягкость в обращении, приветливость, умение всегда по-хорошему подойти к человеку. Да и не только Насте, — все, женщины в первой бригаде хвалили своего учетчика и ставили его в пример.
«С таким человеком и поговорить приятно, и услужить ему хочется».
Были, конечно, на селе и другие вежливые и воспитанные ребята. Те же Аникеевы братья. И Новоселов Константин. И уехавший недавно на курсы механиков по гидроустановкам Александр Петруничев. Да и младшего конюха Никиту Кочеткова тоже обходительным можно назвать. Но немало еще было и таких, которые ненужную лихость, грубость да и озорство подчас считали нормальным поведением. Не понимают, что ли, такие молодые колхозники, что их выходки даже удивлять народ перестали. Просто противно стало большинству людей на селе смотреть на то, как иной «молодец» с девушкой «заигрывает» или «шутку шутит» со стариком.
И правильно сказал как-то наедине Торопчин Бубенцову:
— Грубым поведением, Федор Васильевич, ты никого не удивишь, а народ от себя отодвинешь. Серость в тебе заиграла и ничего больше. А ведь на нас с тобой молодые смотрят.
До крайности разозлили тогда Бубенцова такие слова. Но промолчал Федор Васильевич. И хотел, да ничего не мог ответить Торопчину.
А вот Павла Гнедых назвать «серым» никому и в голову не придет, в каком бы обществе ни появился Павел. Хоть и в Академии художеств, куда иногда заносила молодого колхозника на своих легких жемчужных крыльях жар-птица — мечта.
И разве же не приятно было Насте, что такой не совсем обыкновенный молодой человек чаще всего и подолгу смотрел именно на нее, а не на другую девушку? И вот не к кому-нибудь, а к ней пришел сегодня.
Почему же тогда встретила неласково?
Во-первых, какой это девушке может понравиться, если ее застанут врасплох, да к тому же человек, мнением которого она дорожит? Ну, а Настя еще не успела «устряпаться»; одета была в выцветшее ситцевое платьице с невыцветшими заплатками на локтях и в отцовские сапоги. И волосы еще не разобрала — так, скрутила в жгут и наспех обернула вокруг головы. Была и еще одна причина неласковости,
— Напрасно вы, Настя, на меня обижаетесь. Ей-богу, это получилось нечаянно.
Настя промолчала. Но слова «получилось нечаянно» отметила. И, как это ни странно, именно эти иногда способные оправдать даже нехороший поступок слова девушке совсем не понравились.
— Просто, когда я оформлял доску, вспомнил почему-то о вас, Настя. А ведь когда рисуешь, мысли часто переходят в изображение. Честное слово.
«Вспомнил о вас», — вот это уже значительно смягчает вину. И Настя взглянула на Павла приветливее.
— Да, наконец, что тут плохого?
Плохого? Ничего нет плохого. Но, к сожалению, не только над плохим люди смеются. Им только повод дай.
— Вам что, — заговорила, наконец, Настя, — нарисовал — и все. А девчата, знаете, какие они! Гнедых, говорят, Балахонову досрочно премировал! Зачем мне это нужно — такие разговоры?..
— Если не нужны, так вы и не слушайте. — Павел почувствовал, что обида у Насти уже проходит. А по существу девушка если и обижалась, так не на него. — Вот возьму и еще вас нарисую.
— Будто в колхозе других людей нет, — сказала Настя уже совсем благодушно. Много, конечно, людей в колхозе, а вот нарисовать Павел хочет все-таки ее.
— А может быть, и нарисовал уже.
— Ну да? — «Смотри, какой хороший паренек этот Павел». — Вы, Павлуша, посидите здесь, а я сейчас. Переоденусь только.
— Подождите, Настя. Я ведь только на минутку зашел. Стенгазету мы там оформляем. Вот — никому еще не показывал.
Гнедых раскрыл небольшую аккуратную папочку и подал Насте рисунок. Увидел, что живейшая заинтересованность на лице девушки сменилась другим чувством, для Павла неожиданным. Спросил удивленно:
— Вам не нравится?.. Не может быть!
Три бессонные ночи провел Павел Гнедых над этим, пожалуй, первым своим серьезным произведением. Пройдут года, очень возможно, что Гнедых будет учиться рисовать. Даже наверное будет так. Может быть, и, настоящий художник из него получится. Но этот рисунок Павел никогда не забудет и всегда будет считать его одним из лучших своих произведений.
— Неужели вам, Настя, не нравится? — снова, чуть не с мольбой, спросил Павел.
Настя пристально взглянула на Павла, и хотя в ту минуту ей неизмеримо больше нравился сам художник, чем его произведение, сказала:
— Похоже, конечно. Только лучше бы вы нарисовали меня покрасивее.
— Эх, Настя! — сказал Павел с волнением и обидой. — Ну, неужели вы не понимаете, как это красиво!
На рисунке художника Павла Гнедых, исполненном акварелью и выдержанном в светлых утренних тонах, была изображена девушка — она, Настя Балахонова, за плугом.
В едином, верно схваченном порыве подались вперед девушка и кони. Оранжевая косынка на голове девушки казалась языком пламени. Выбились из-под косынки и растрепались на ветру пряди русых волос. Ветер хорошо обрисовывал всю фигуру девушки: ее высокую грудь, не тонкую, но гибкую талию, стройные сильные ноги. Ветер раздувал гривы и хвосты у коней.