Заря
Шрифт:
— На кого же ты обижаешься, Федор Васильевич? — спросила Васильева.
— Я вам так отвечу, Наталья Захаровна, как мой дед Федор Архипович говорил: «Нет горшей обиды для человека, чем на самого себя», — не поворачиваясь к Васильевой, сказал Бубенцов. — Эти слова не пустяковые. Вот умом я, пожалуй, и начал понимать, а значит дойду и до настоящего понимания, но только еще раз повторяю, не легкий
— Это очень хорошо, Федор Васильевич. Ведь человек чаще всего от пустоты легкий, как пузырь. — Наталья Захаровна смотрела на Бубенцова с глубоким сочувствием. Но Федор Васильевич в ее сторону не поворачивался.
Он долго молчал, и никто не проронил ни слова. Все колхозники смотрели на своего председателя, пожалуй, с почтительным удивлением: «Ух, и силен мужик!»
Потом увидели, как Федор Васильевич опустил голову и весь как-то обмяк, осел, словно чувал, из которого вытекло через прорез зерно.
— А пока… пока управлять колхозом я не могу. Мне сейчас не то что работать, жить мне трудно будет при таком моем настроении.
Многого ждали колхозники от выступления своего председателя. Знали ведь люди его характер. Но такого оборота никто не ожидал. Смутилась даже Васильева, вернее, расстроилась. Шепнула что-то Торопчину.
— Отказываюсь, — еще раз подтвердил свое решение Бубенцов и двинулся с крыльца. Сидящие на ступеньках вскочили, уступая ему дорогу.
— Подожди, Федор!
Бубенцов задержался. А Торопчин поспешно поднялся из-за стола, подошел и стал рядом с ним.
— Мы с тобой, Федор Васильевич, прежде всего коммунисты.
Бубенцов взглянул на Торопчина. Долго глядел Ивану Григорьевичу прямо в глаза. Потом сказал:
— До сих пор и я так думал. Но люди, видно, смотрят на меня по-иному. Да и сам ты, Иван Григорьевич, давно во мне сомневаешься.
— Нет! А если кто-нибудь в тебе и усомнился, то думаю, что не сегодня, так завтра опять в тебя поверит. Потому что одно из самых важных качеств для коммуниста — честность!
— Если не самое важное, — сказала Васильева.
— Теперь слушай, Федор Васильевич! Очень хорошо, что ты сам назвал свои прежние мысли коротенькими. Значит, теперь начинаешь мыслить
— Правильно!
Вначале еле слышный, как ветер, пробегающий по далеким вершинам, одобрительный шумок перешел в гул многих голосов, в котором с трудом можно было различить отдельные слова и выкрики. Все колхозники, почувствовав торжественность момента, поднялись с мест.
Если бы Иван Григорьевич видел, каким растроганным, ласкающим взглядом смотрела на него первый секретарь райкома Наталья Захаровна Васильева!
— Товарищи! — Торопчин выпрямился и окинул веселым взглядом как бы выросшую толпу. — Кто за то, чтобы оставить Федора Васильевича Бубенцова председателем нашего колхоза «Заря»?
Смотрел Федор Васильевич и не верил своим глазам, Он видел, как всё дружнее и дружнее начали подниматься руки. Видел, как степенно поднял руку только что жестоко оскорбивший его бригадир Андриан Кузьмич Брежнев, а затем — обвинявший его комсомолец Никита Кочетков. Как одна из первых вскинула свою руку Марья Николаевна Коренкова, и стоящий рядом с ней кузнец Балахонов, и Камынин, и Василиса Токарева, Как, задорно и весело улыбаясь, крикнула ему что-то звеньевая Дарья Самсонова, поднял обе руки Шаталов Николай.
А лица?.. Какие хорошие, сердечные лица!
Вот он, колхоз! Не только амбарами он силен, но и единым сознанием колхозников. И не только стремление к зажиточности объединяет теперь людей в колхозе, а гораздо более высокая и прекрасная цель!
Цель, к которой рано или поздно придет, не может не прийти все человечество.
Июль 1947 г. — январь 1948 г.
Москва — Тамбов