Заря
Шрифт:
— А у вас что — другая губерния?
— Дела другие. На вас, Иван Григорьевич, вся надежда.
— Что такое? — Торопчин с сочувствием взглянул на угрюмое лицо Ефремова.
— Худо, — Ефремов устало и безнадежно махнул рукой, — Слышали ведь небось про наше несчастье. Шесть коней пало за зиму. А и все-то заведение было четырнадцать голов. И сеялок — без одной две. Вот до чего довели колхоз, сукины дети.
— Да, а ведь до войны хозяйство было самостоятельное, — посочувствовал Самсонов. Ну тут же спросил не без ехидности: — А волов ваши, говорят, на суп потратили?
Ефремов ничего не ответил.
— МТС нас еще подвела. Вспахать, верно, вспахали всё. И целины подняли четырнадцать гектаров. А на культивацию и сев тракторов не дают.
— Правильно делают! — сказал Торопчин. — Не набрали еще наши МТС полную силу. А пока всю землю по району не поднимем, не успокоимся. Нет и не будет у нас пока передышки. А почему — сам небось понимаешь.
— Меня не агитируй. — Ефремов встал, бросил окурок, зло растер его каблуком и сразу начал вертеть новую цыгарку. — Я в партию-то вступил, когда ты еще по-петушиному кукарекал. Ты попробуй бабе-солдатке вдовой, у которой ртов полна хата, а рук две, международное положение растолкуй. Ей пуд картошки дороже всех моих слов. — У Ефремова задрожали руки, посыпался мимо клочка газеты табак. — Ну, нет у меня больше никаких сил, Иван Григорьевич!
— Успокойся, Павел Савельевич. Дай-ка я тебе скручу. — Торопчин взял из рук Ефремова кисет и бумагу. — Ослаб ваш колхоз, верно. А выход один: пока опять всю свою землю не поднимете — не поправитесь.
— Знаю я все это не хуже тебя, — загорячился Ефремов, — Лучше ты мне пятак подай, чем такой совет!
— Пятак мало, — серьезно сказал Торопчин, — Вот мы с тобой сейчас к Федору Васильевичу пройдем, к председателю нашему.
— А где он, председатель-то? — вмешался в разговор Самсонов.
— Опять укатил?
— С утра самого. Моя супруга как раз с ведрами шла, а он как пустит мимо нее на своем трескучем… У Василисы аж ноги подогнулись.
— Это хуже. — Торопчин передал Ефремову кисет и скрученную цыгарку. Чиркнул зажигалкой, дал прикурить и прикурил сам. — Выходит, опять его не увидишь до вечера.
— Ну что ж, придется прийти завтра, — Ефремов усмехнулся. — В акурат как мой отец к попу ходил пуд жита выпрашивать.
— Да… трудно, видать, тебе, Павел Савельевич, приходится, раз ты мне, своему товарищу, говоришь такие обидные слова, — укоризненно сказал Торопчин. — Это совсем голову потерять надо.
— Так и есть, — уныло подтвердил Ефремов. — Вчера к нам приезжал второй секретарь райкома, Матвеев. Побеседовал со мной так, что у меня до сих пор руки трясутся. Знаешь небось какой он… настойчивый.
— Знаю Матвеева, еще бы… Только и райкомовцам сейчас приходится туго. Отчего, ты думаешь, Наталья Захаровна слегла. Да-а… Так что же с тобой делать?
— Нам ведь только сеялок пару, с тяглом, конечно. — Ефремов оживился, взглянул на Торопчина с надеждой. — Поможете если, — вот тебе мое большевистское слово, — в долгу не останемся. Хлебом — хлебом. Будет у нас к осени хлеб. Ведь всю землю подчистую засеять решили. А то на Петровки плотников вам пришлем. Гидростанцию-то нынче пустить думаете?
— Обязательно, — Торопчин даже плохо слушал, что говорил ему Ефремов. — Ну, сеялки отпустить можно. А вот коней?
— Сами ведь с завтрева начинаем пар поднимать.
— Все равно, — решившись, заговорил, наконец, Торопчин. — Помочь вам надо. Обязаны мы вам помочь. Так, что ли, Степан Александрович?
— Какой же может быть разговор. Муравей — насекомая, а и тот друг дружке помогает, — не колеблясь, примкнул к решению Торопчина и Самсонов.
— При социализме ведь живем, не как-нибудь! — вставил свое комсомольское слово и Никита Кочетков.
— Вот что, Никита, — решив для себя этот не простой вопрос, Торопчин повеселел. — Беги сейчас к Новоселову Андрею Никоновичу, потом к Новоселовой Настасье, к Брежневу, к Балахонову, дядю своего позови… Постой, кто еще у нас в правлении?
— Самого главного-то и забыл, — чай Иван Данилович, — подсказал Самсонов.
— Да, Шаталов, — Торопчин недовольно покосился на старого конюха, — Ну хорошо, позови и Шаталова. Скажи, что Торопчин просил всех немедленно собраться в правлении, понял?
— Разом пригоню! — сказал Никита и затопотал к выходу.
Кому праздник, а кому — сразу два. Особенным, можно сказать, приметным оказался этот день для колхозного кузнеца Никифора Игнатьевича Балахонова.
Недаром спозаранку начал готовиться Никифор Игнатьевич к торжеству какому-то, что ли. Вырядился так, что дочь Настасья, вернувшаяся со двора с подойником, увидав отца в таком необычном виде, изумилась.
— Куда это вы собрались, папаша?
Пока Настасья доила корову, Балахонов успел слазить в сундук, где в самом низу хранился у него костюм, справленный еще задолго до Отечественной войны, но и сейчас ничуть не потерявший свежести. Никифор Игнатьевич и вообще-то был человек бережливый, люди его даже скуповатым считали, а этот замечательный костюм надевал за много лет только четыре раза. Так что костюмчик был, что называется, «с иголочки». Слежался, правда, но ничего, расправится, тем более что в последние годы Балахонов раздался в кости и пиджачок стал ему слегка тесноват.
Никифор Игнатьевич недовольно покосился на дочь: нельзя уж и одеться прилично человеку. Сказал:
— А ты не закудыкивай… Правление сегодня собираем. Поняла?
Настя, конечно, поняла. Сразу догадалась девушка, что не в правлении дело. Но почувствовала, что больше приставать к отцу с расспросами не стоит. Сказала только, процеживая сквозь марлю в кринку молоко:
— Вы уж и побрились бы, папаша. Раз такой случай. В печи чугунок воды греется. Достать?
— Не надо. Сойдет и так.
Это было уже совсем нелогично. За неделю подбородок да и щеки Балахонова покрылись густой, колючей, как проволока, щетиной, в которой серебрились нередкие седые волоски. Никифор Игнатьевич начал стареть с бороды.
Странно. Вот почему Настя, едва только закрылась за папашей дверь, метнулась к окну. Кое-что прояснилось — сразу догадалась девушка, почему Никифор Игнатьевич не стал бриться.
Балахонов направился прямехонько в парикмахерскую.
Но конечная цель отца стала еще более непонятной. Чего папаша придумал? Девушка присела у окна на стул, недоуменно уставилась на фикус.