Заря
Шрифт:
Вначале Иван Григорьевич говорил и предостерегал Бубенцова от «единоличной повадки» как друг. Потом уже как секретарь партийной организации предложил председателю колхоза рассказать о своих планах и действиях правлению и партийному бюро, на что Федор Васильевич сказал:
— Слова не колеса. На них дело не покатится.
Фраза прозвучала коротко и хлестко. Но Торопчину сравнение показалось неуместным, и он возразил Бубенцову не резко, но серьезно:
— Так и колхоз ведь не телега — куда захотел председатель, туда и покатил. Ты прочитай-ка еще раз устав. Его, Федор Васильевич,
И снова последнее слово осталось за Иваном Григорьевичем.
Мчится Федор Васильевич на своем мотоцикле по никем не вымеренной степной дороге. Бешеную развил скорость, на разве уйдешь от справедливых упреков Торопчина? Оттолкнул своего друга, умчался от него, но убедить в том, что поступает правильно, даже сам себя Федор Васильевич не может. Рассудок как будто бы соглашается, а совесть — нет!
А впереди на дороге уже показались подвода и две сеялки. Догнал все-таки, не ушли!
— Смотри, наш Федор Васильевич опять куда-то наладился, — всматриваясь, сказал Петр Аникеев. — Эх, и гонит!
— Не за нами ли, часом? — обеспокоился Ефремов. — Может быть… передумали ваши.
— Ну, навряд, — возразил Аникеев. Однако встревоженно переглянулся с Никитой Кочетковым.
Оба комсомольца тоже обеспокоились. Знали хорошо своего председателя. Потом Аникеев склонился к Кочеткову и шепнул:
— Возвращаться, Никита, не будем. Понял?
— Ни в коем разе! — громко подтвердил Кочетков.
— Что такое? — Ефремов повернулся к комсомольцам. На его широком, добродушном, помеченном редкими оспинами лице отразилось большое волнение.
Но комсомольцы ничего не ответили, потому что мотоцикл уже поравнялся с подводой. Бубенцов сбавил скорость и двигался по самому краю дорожной канавы, не обгоняя и не отставая. Как всегда, форменная фуражка танкиста у Федора Васильевича была надвинута очень низко, и сидящие на подводе не видели его глаз. Ждали слов, окрика. Но Бубенцов молчал. Так длилось, может быть, минуту, а может быть, пять.
Пугливо сторонилась от урчащего и постреливающего выхлопами мотоцикла запряженная в сеялку молодая кобылка, всхрапывала, косила лиловым, немигающим глазом. Если бы не упряжка, рванулась бы она в сторону, перемахнула канаву и понеслась бы, распушив по ветру хвост и отбрасывая комья земли по реденькой еще зелени озимых.
Недоброе чувствовали в молчании Бубенцова и Ефремов и комсомольцы. Очень тягостно стало всем троим. Ну, что Бубенцов молчит, чего смотрит? Уж выругался бы, что ли!
Но Федор Васильевич так и не сказал ни слова. Отвернулся, проехал еще немного рядом, потом включил скорость, резко прибавил газ и, как вихрь, умчался вперед по дороге.
Позднее Бубенцова видели в районном центре.
Сначала около райкома. Здесь он простоял довольно долго, не сходя с мотоцикла, упершись здоровой ногой в дорожную колею. Смотрел то на здание райкома, то вдоль улицы. Обдумывал что-то.
К мотоциклу осторожно подобрались два малолетних паренька и шершавая собачонка. Все трое с почтительным ожиданием уставились на Бубенцова. Собачонка даже поставила торчком одно ухо и пискнула.
Потом
Сначала пели довольно стройно хорошую песню войны. Потом загалдели беспорядочно.
И только поздно вечером Бубенцова, совершенно пьяного, доставил в село второй секретарь райкома Петр Петрович Матвеев.
Увидав Федора Васильевича в таком состоянии, его жена просто остолбенела. Часто замигала пугливыми глазами. Сказала:
— Ну, теперь все. Вот до чего довели человека!
И заплакала.
— Ничего, ничего, вылечим. — Матвеев помог Маше раздеть Федора Васильевича и уложить в кровать, что не так-то легко было сделать.
— Не хочу — и все! — упираясь, с пьяной настойчивостью повторял Бубенцов. — Не хочу — и все. Чего вы на меня, как на волка, смотрите? Сукин ты сын, Ванька Торопчин, хоть и сильно партийный!
— Ладно, ладно, Бубенцов. Мы обижать тебя не позволим никому! — успокаивал Федора Васильевича Матвеев. — Спи сейчас.
— Не хочу — и все. Председатель я или нет?
— Спи!
Уложив, наконец, Бубенцова, Матвеев выпил целый ковш кислого и терпкого, пахнувшего мятой квасу и сказал Маше:
— Ух, хорош! Ему такого дай, как проспится… Ну, дела в вашем колхозе творятся!
— Разве плохие дела? — Машу не на шутку испугала многозначительность слов Матвеева, и она чисто по-бабьи поспешила заступиться за мужа. — Месяц и восемнадцать дён капли ведь Федор Васильевич в рот не брал винища проклятого. А уж трудился!.. Поверите — уйдет до свету, а вернется к ночи — не поспит и не поест путем. И все считает, считает, прикидывает туда, сюда. «У меня, говорит, колхоз первым по области будет».
— А как Торопчин?.. Помогает ему? — спросил Матвеев.
Женщина ответила не сразу. Покосилась на трудно и шумно дышащего мужа.
— Не знаю. Больше месяца Иван Григорьевич к нам не заглядывал. Невзлюбил он Федора, что ли? А вернее сказать, люди между ними плетень сплели.
— Та-ак, — многозначительно протянул Петр Петрович. Усмехнулся, укоризненно покачал головой: «Вот они, любимчики ваши, товарищ Васильева!»
Нужно сказать, что поступок Матвеева, лично доставившего в село загулявшего Бубенцова, многих колхозников очень удивил: «Ведь второй секретарь райкома! Есть у него время возиться с пьяным председателем колхоза? Ведь ему о всем районе заботиться положено, о больших делах».
Но кое-кто усмотрел в действиях Петра Петровича некоторую многозначительность. Например, Шаталов. Иван Данилович с таким интересом смотрел в окно на проезжавшие мимо райкомовские дрожки, в которых сидели обнявшись Матвеев и Бубенцов, что свалил с подоконника в палисадник фикус. И даже не расстроился своей неловкостью. Пробормотал:
— Туда тебе, лопуху, и дорога! — Потом повернулся к находившемуся в избе Кочеткову, сказал, сощурив один глаз: — Видал комедию?
— Да-а, есть о чем подумать, — неопределенно отозвался завхоз. — Заботятся все-таки о нас, грешных, руководители.