Заря
Шрифт:
— Ну, дорогие мои труженики, думается мне, что название «первая» мы с вами не посрамим. Не мешало бы и других подтянуть.
— Правильно, Марья Николаевна! Давно пора Андриану Брежневу хвост укоротить! — такими задористыми и веселыми словами поддержал предложение Коренковой Николай Шаталов. Сынок Ивана Даниловича, очевидно, решил делом подтвердить обещание своего папаши: «Покажем людям, какие такие Шаталовы».
Разговор начался в поле. Раскаленными выглядели облака в лучах уже почти скрывшегося за горизонтом солнца. Остывая,
А закончился разговор в правлении колхоза, где и был подписан договор на соревнование между первой и второй бригадами. Поздно закончился разговор, потому что даже Брежнев потерял свою обычную невозмутимость и торговался по каждому пункту. Нет, не скоро еще забудет Андриан Кузьмич, как в сорок пятом году оставила его Марья Николаевна хотя и не на «бобах», а все-таки на бобовой культуре — «на горохе».
И вот наступил день, когда можно было подвести итог по первому этапу соревнования — по весеннему севу.
«Значительный мужчина», по выражению Новоселова, Андриан Кузьмич Брежнев сегодня выглядел не так, как всегда. Обычную клетчатую кепочку и мудреный комбинезон с восемью застежками-молниями сменили фетровая шляпа густозеленого цвета и добротный шевиотовый костюм-тройка. В таком виде колхозный бригадир вполне мог сойти и за бухгалтера, и за врача, и за академика. Тем более и лицо у Андриана Кузьмича было чистое и благообразное, и руки не грубые.
Недаром поутру, как только Брежнев неторопливо спустился по ступенькам своего крыльца, колхозники, изучившие повадки старого бригадира, кто сказал, а кто подумал: «Ну Андриан, хорош!»
Причем слова эти относились не к внешности Андриана Кузьмича, хотя он и выглядел недурно, — люди говорили и думали о другом.
Когда Бубенцов, оповещенный Андреем Аникеевым, примчался на мотоцикле к полям второй бригады, две пароконные сеялки, закончив последний круг, с веселым тарахтением сходили с пашни.
— Дивись, председатель, — сказал Брежнев, выждав, пока несколько утих гвалт вспугнутых мотоциклом грачей. — Предполагала наша бригада отсеяться сегодня к вечеру, а управились до полдён.
— Спасибо тебе, Андриан Кузьмич! — крепко пожимая Брежневу руку, сказал Бубенцов.
— Спасибо придется разделить, — Брежнев снял шляпу и достал из нее аккуратно сложенный лист бумаги. — Вот тебе полный отчет. По пахоте — Кропачева отметить прошу и Новоселова Константина. Премировать-то сейчас, конечно, нечем, но отметить надо. По севу — Аникеевых Петра, Андрея, да и Дунюшку можно. Словом, всю твою родню. Теперь из звеньев… — Брежнев на секунду запнулся. — Опять, пожалуй, Самсоновой звено. У Дарьи — что язык, что руки.
— Хорошо!.. Закуривай, Андриан Кузьмич. — Бубенцов сунул бумагу в карман гимнастерки и тем же движением достал оттуда две папироски. — Московские еще сохранились,
— Спасибо. Мальчишкой этим не баловался, а теперь и вовсе интересу нет. Хочется, Федор Васильевич, пожить хотя бы лет до ста.
Бубенцов рассмеялся.
— И проживешь при твоем характере. Молодец ты, Андриан Кузьмич. Эх, если бы все люди в колхозе нашем такие были!
— Будут, да не враз. Сознательность, Федор Васильевич, сама не приходит, и кулаком ты ее не вобьешь. Ее, голубь, в человека по зернышку вкладывать надо.
В округлом благочестивом говоре старого бригадира Бубенцову послышалась язвительная нотка. Но взгляд Андриана Кузьмича был доброжелателен. И все его длинноносое, не по-стариковски румяное лицо, опушенное чистенькой бородкой, выражало приветливость.
— По зернышку, по зернышку, Федор Васильевич.
— Ну, на это у меня характера не хватит, — усмехнулся Бубенцов. — Я вон с Камыниным бьюсь неделю, а толку мало. Режет нас третья бригада. А из райкома уже три раза звонили. Сводки ждут. Сейчас поеду, вкачу камынинцам не зернышко, а целый чувал!
— Гнать незачем. К сроку все закончим, — уверенно сказал Брежнев. — Сейчас мои сеялки к Камынину пошли. Разве не приметил?.. И Торопчин оттуда второй день не отходит. Вчера он, слышь, выполнил на плуге больше половины нормы.
— Так, так, — Бубенцов искренне обрадовался. — Смотри, а я сразу и не сообразил, что твоих людей можно теперь перекинуть в третью бригаду.
— Навоз через плетень перекидывают, а не людей. Человек сам идет, — наставительно сказал Брежнев, — Это, Федор Васильевич, запомни. Что ты сейчас не сообразил, мы еще когда обдумали и записали на бумагу. Чтобы друг дружке помогать.
— Правильно, — Бубенцов смутился. Его злило то, что этот длинноносый старик, разговаривая с ним ласково, в то же время подкусывает его и поучает, как мальчишку. Но и возразить было нечего. Он покосился на свой мотоцикл.
— Ты вот что, — как бы угадав желание Бубенцова, сказал Брежнев, — садись на своего коня да спеши к Коренковой. Брежнев, мол спрашивает, помощи не требуется? А то, гляди, и Камынин ее обойдет.
— Ага! — Бубенцов поспешно направился к мотоциклу.
Ехидной улыбочки на лице старого бригадира он уже не видел. И не слышал заключительных слов Андриана Кузьмича:
— Не любишь! А ведь и не такие, как ты, молодцы управлять людьми у людей же учились.
Когда поле второй бригады осталось позади, Бубенцов сбавил скорость и поехал медленно, то и дело останавливая мотоцикл. Пытливо всматривался в работавших колхозников. Бормотал что-то.
Но трудно было определить по жесткому и скуластому, почерневшему и обветренному лицу Федора Васильевича его состояние. А глаза были затенены козырьком низко надвинутой фуражки.
Коренкова вышла навстречу Бубенцову и, широко раскрыв руки, преградила мотоциклу дорогу.