Заря
Шрифт:
— Ну, завел агитацию! — Бубенцов рассмеялся и дружелюбно хлопнул Торопчина по плечу. — Вот что лучше скажи: как Марья Николаевна?
— Пока не ясно. Поторопился ты, пожалуй, Шаталову объявить.
— Нечего. Вот я сам возьмусь за Коренкову. Не время сейчас, Иван Григорьевич, коврики людям подстилать.
— Нет, Федор Васильевич, — решительно возразил Торопчин. — Насчет Марьи Николаевны предоставь действовать мне. Крепко обижена женщина. И просто приказать ей нельзя. Никакого дела не будет… Слушай, а что мы с тобой стоим тут друг против друга, как
— И то, — охотно согласился Бубенцов. — У тебя, я смотрю порядочек здесь. Покультурнее, чем в другой избе. Смотри, и картинку притулили.
Торопчин и Бубенцов прошли в конец конюшни, где стоял свежевыстроганный шкаф, стол, а над столом висела репродукция картины Репина «Запорожцы».
И тому и другому давно уже хотелось поговорить друг с другом. Задушевно поговорить. Но подходящей минуты для такого разговора не находилось. Стремительно и бурливо, как весенние ключи, проносились дни. Вплотную придвинулась особенно ответственная в этом году пора посевной, и обоих захлестнул поток мелких, но неотложных дел.
— Так. А что же будем делать с Шаталовым? — начал разговор Торопчин.
Бубенцов сразу потерял благодушие.
— Ну, с этим усачом я долго хороводиться не намерен. Мне наплевать, что он до Москвы когда-то добрался, а в войну командовал здесь бабами. Назначу на бахчи или в объездчики — и точка. А нет — пусть катится к чертовой бабушке.
— Решай, Федор, подумавши, — предостерегающе сказал Торопчин. — А главное — людьми не бросайся.
— Смотри, как ты за своего будущего тестя заступаешься, — пошутил Бубенцов, но сразу же понял, что шутка оказалась неуместной.
Торопчин с трудом подавил вспышку гнева. Но не совсем. Порывисто поднялся со скамьи.
— Я тебя, товарищ Бубенцов, в сваты не звал и не позову. Понял?.. И еще одно заруби себе на носу: хоть ты и председатель, но ни одного колхозника понапрасну обидеть я тебе не позволю!
Взгляды Бубенцова и Торопчина встретились. И возможно, что именно в этот момент оба они смутно почувствовали, что их мнения в некоторых вопросах расходятся и вряд ли скоро совпадут. Так, даже не начавшись, закончился «задушевный разговор».
Федор Бубенцов сдержал свое обещание.
Тринадцатого апреля, в воскресенье, он вернулся из района и привез наряд на семенную ссуду.
А незадолго до его приезда в село пришли два трактора «НАТИ». Одна из машин тащила за собой будку, а другая — тележку с прицепным инвентарем.
Тракторы степенно и грузно вышли на площадь села, с одной стороны которой протянулись конюшни, с другой — колхозные амбары и бригадные сараи с инвентарем. Здесь же находились и сельсовет, и правление колхоза, и школа-семилетка. А посредине площади стояла пожарная вышка с набатным колоколом.
Известие, что пришли тракторы, явилось большой и неожиданной радостью для всех колхозников. Шутка ли — какая помощь!
Народ окружил тракторы, излучающие тепло и керосинно-масляный чад. Трактористам пожимали руки,
Но радость омрачили слова прибывшего Бубенцова. Он остановил свою тележку около тракторов и, не выходя из нее, сказал:
— Вы, товарищи колхозники, на этот каравай рот не разевайте. Это вам пока не сороковой год. И не пятидесятый. Нынче и пахать, и культивировать, и сеять будем своей силой. А машины заставим корчевать и поднимать целину на старой поскотине. Нашему колхозу тракторы дали только на три дня.
Такие слова разочаровали многих, но Торопчина обрадовали. Недаром он долго и настойчиво уговаривал Бубенцова расширить посевной клин. Но тот до сих пор отмалчивался, а то отвечал: «С этим бы управиться. Бремя-то какое!»
— Молодец ты, Федор Васильевич. Ей-богу, молодец, — сказал Торопчин, крепко пожимая Бубенцову руку.
— То-то же, — польщенный словами скупого на похвалу Торопчина, ответил Федор Васильевич и, многозначительно прищурив один глаз, добавил: — И баран мой цел будет.
— Ну — тогда… просто не знаю, что и сказать тебе.
— Я, брат, в райкоме к самому Матвееву подход нашел. Политический, — рассмеялся Бубенцов. — Обещал первым по району сев закончить, если тракторы дадут. А в райкоме народу туча! Сейчас по всем колхозам мои слова пошли. Во как!
— Подожди, — Торопчин сразу стал серьезным. — Обещал? По-моему, такие вопросы единолично не решаются. Надо, чтобы все колхозники твое обещание подтвердили.
— А это уж твое дело. Собери собрание, выступи. Так, мол, и так, друзья. Страна ждет от нас трудовой доблести, — Бубенцов был в радостном настроении. — Не бойся, Ваня! Вот посмотри, что завтра будет. Все подчистую на поле окажутся.
— Ну, ну, — боевое настроение Бубенцова передалось и Торопчину, но не надолго. Как только Федор Васильевич отошел, весело посвистывая, к трактористам, к Торопчину подступила Марья Николаевна Коренкова.
— Хотела председателю сказать, да боюсь я Федора Васильевича. Он ведь сейчас только сам себя слышит.
— А что такое?
— Моя бригада завтра на поле не выйдет.
— Что, что?.. Это никак невозможно! — Слова Коренковой не на шутку обеспокоили Торопчина.
— Пройдем-ка со мной, Иван Григорьевич, — сказала Коренкова и направилась своей неторопливой, плавной походкой к сараю первой бригады.
— Это плуги? — указала она на два отставленных в сторону плуга. И тут же пояснила: — На обоих лемехи менять надо. А у этого, видишь, рукоятка сбита, враз пахарь руку сотрет — и не работник. Теперь у сеялки два сошника погнуты. Вожжей на две упряжки нет. На четыре хомута надо новую кошму подбить.
— Плохо, — Торопчин уже совсем помрачнел.
— Плохого не допустим, дорогой ты мой Иван Григорьевич! — Коренкова улыбнулась, и сразу ожили ее синие глаза. — Все изладим. Потихоньку пойдем, а другие… пусть поспевают за нами. Да, вот еще что: семена только завтра небось доставите. А какие они?.. Пока не отсортирую и яровизацию не проведу, сеять не буду.