Заря

Лаптев Юрий Григорьевич

Перестал Иван Данилович советовать жене «послаще потчевать» Ивана и дочери своей запретил ходить в дом Торопчина.

— Ни к чему это. Понимать должен, чья ты дочь. Меня не такие люди, как Ванька Торопчин, уважают. Так и скажи ему. Поняла?

Клавдия поняла, но Торопчину разговор с отцом не пересказала. Впрочем, Иван Григорьевич и без объяснений догадался, почему все труднее и труднее становилось ему встречаться с Клавдией.

Но разве нужны частые встречи, когда впервые по-настоящему зарождается чувство?

Разве нужен длинный разговор для того, чтобы высказать то, что и без слов ясно? И, наконец, разве может девушка перестать любить парня хотя бы и по приказу отца, которого с детских лет боялась и слушалась?

Другое дело, что очень трудной становится для девушки жизнь и мачехой кажется иногда ей судьба.

— Брось, Клаша, стоит ли плакать! — сказал Иван Григорьевич и тут же расстроенно возразил сам себе: «Правда, я и сам при таком положении прослезиться могу. Эх, незадачливые мы с тобой какие-то!»

Торопчин и Клавдия стояли в самом конце коровника, где была свалена солома для подстилки, сушились на жердочках пахучие лечебные травы и никогда не рассеивался теплый, парной полумрак.

Клавдия подняла на Ивана Григорьевича заплаканные, по-девичьи бездумные глаза. Сказала строго, осуждающе:

— Сам виноват. Ну почему ты всегда отца обижаешь? Знаешь ведь, какой он.

— Пусть и он знает, какой я! — уже решительнее ответил девушке Торопчин. — А обидится на меня не он один. Не понимают еще многие люди, кому я добра желаю.

— Кому-нибудь, да только не мне.

— Ну вот ведь какая ты, Клаша, — Торопчин приблизился к девушке, осторожно обнял ее за плечи. Хотел привлечь, но Клавдия отстранилась.

— Не балуйся, Иван Григорьевич. Хочешь по-хорошему — поговори с папашей еще. Уступи в чем. Ведь он постарше.

— Уступи? — Торопчин недовольно шевельнул густыми бровями. — Ну, нет. Верно, у папаши твоего характер чугунный, но и я не из осины вытесан. Ему, черту, только палец дай…

— Не выражайся! — Клавдия горделивым движением вскинула голову, и сразу лицо ее чем-то напомнило лицо Ивана Даниловича. — Коли отец — черт, выходит, и дочь — чертовка. Вот тебе и весь сказ!

Выговорив залпом эту фразу, девушка повернулась и пошла вдоль стойл, решительно ступая стройными и крепкими, обутыми в грубые сапожки ногами, изгибая стан под тяжестью подойника.

Ушла и не обернулась.

— Так. Незавидное твое дело, Иван Григорьевич, — попытался пошутить сам над собой Торопчин. Но слова прозвучали совсем не шутливо. Грустно и искренне прозвучали слова.

Постоял еще немного и медленно побрел к выходу, провожаемый густыми, как бы сочувственными вздохами и просительным мычанием коров.

Вышел на улицу. Долго оглядывал сбегающую к реке улицу села, повеселевшую от весеннего солнца, украшенную легкими пушистыми дымками, тянущимися из труб.

Около его дома Торопчина окликнула немолодая,

но статная и как-то по-особому уверенно-неторопливая в движениях и в разговоре женщина — звеньевая Коренкова.

— Поймала, наконец, — заговорила она, ласково оглядывая Ивана Григорьевича удивительно синими глазами, не постаревшими даже от паутинной сеточки морщинок. — Звал?

— Еще как! — у Торопчина лицо повеселело. — Приказал строго-настрого, чтобы нашли мне знаменитую бригадиршу Марью Николаевну.

Коренкова, довольная похвалой, рассмеялась.

— Может, и была знаменитая, да вся вышла. Ну, веди, коли так, домой. Мы ведь с тобой не суженые, чтобы у плетня разговаривать.

Они не спеша направились к дому.

— Хочу, Марья Николаевна, тебя под суд отдать, — сказал Торопчин уже в горнице, снимая дубленку и шапку.

Коренкова, не раздеваясь, присела на стул. Только шаль скинула на плечи.

— Под су-уд! — От удивления у женщины вскинулись брови. Она не сразу поняла, что Торопчин шутит.

— Ясно. Почему без боя сдала позиции?.. Бригаду свою оставила.

— Ах, ты вот про что! — Коренкова помолчала, перебирая пальцами бахрому шали.

Потом подняла голову и взглянула на Торопчина уже не так ласково. Даже вызывающе.

— Это уж вас, фронтовиков, спросить надо. Захотели, видно, женщин обратно до горшков обернуть. Только не выйдет. Я и на звене себя оправдаю почище, чем ваш Шаталов на бригаде. Он — медаль, а я — орден получу! Вот запиши мои слова для памяти. Уж очень к месту вышло постановление. Есть для чего колхозникам потрудиться.

— Безусловно. Только… дело ведь тут не в орденах и медалях. Надо, чтобы люди поняли самую суть.

— А то не понимают! Думается, по буковкам разобрали. Сам ведь ты и собрание проводил. Только одно плохо. Говорите-то вы иногда складно, а поступаете кое-как. Вот почему премии урожайным, звеньям за прошлый год не выдали?

— Видишь ли, товарищ Коренкова… — Торопчин под осуждающим взглядом женщины даже смутился.

— Засуху опять помянешь, — не дала ему та закончить. — А я так понимаю — особенно надо было отметить, раз человек и природу перехитрил своим старанием.

— Знаю, все знаю. — Торопчин на несколько секунд склонил голову, но сразу же опять повернулся к Коренковой. — Больше такого не будет. Всыпали уже кое-кому за подрыв. А сейчас установка иная: чтобы прямо с весны все на работу вышли. Все до одного. Об этом сейчас не только мы с тобой, а и в области, да и в Кремле люди беспокоятся! Все ЦК партии на тебя, Марью Николаевну Коренкову, надеется.

— Этим не шути, товарищ Торопчин, — строго и взволнованно сказала Коренкова. И невольно подняла взгляд на висящий над столом портрет. Еще раз повторила: — Не шути… У меня вот здесь и так кипит все, когда смотрю, что Данилыч сотворил с моей бригадой.