Заря
Шрифт:
Вот взять бригаду Камынина. Что помешало колхозникам этой бригады выполнить план?
Ну, вышел из строя на первой же борозде один плуг. Так ведь только один из семи, да и тот к обеду изладили. А разве не могут семь пахарей провести весновспашку поля, отведенного бригаде, за восемь дней, как намечено? Конечно, могут, даже не напрягаясь особенно. Ведь все рассчитано по силам. Даже один день оставлен на запас.
Но вот хуже, что другой пахарь — комсомолец Леонид Кочетков — начал пахать чуть ли не на два часа позднее
Кстати, Новоселовых на селе насчитывается четырнадцать дворов, а Кочетковых — шесть. Шаталовых тоже порядочно.
Ну, Трофим Новоселов повез в район больную жену. Тут уж ничего не поделаешь, каждый может заболеть. Колхоз даже выделил Трофиму лошадь, одну из тех, на которых он должен был пахать. Но мог бы Новоселов отвезти жену и накануне. Чего там говорить!
А уж Кочеткову Леониду совсем непростительно. Комсомолец еще! Эх, и влетело же парню от Самсоновой. Будь бы пошире полномочия у секретаря комсомольской организации, пропал бы Кочетков! И то — «шалаем» назвала Дуся комсомольца.
Был в колхозе такой мужчина — Шалай — прославленный, можно сказать, на всю округу лодырь, никчемный человек. От него и поговорка пошла: «И рад бы человек нос высморкать, да вот беда — руку тянуть надо».
Сказалось на результатах работы камынинцев и то, что, по приказанию председателя, дважды пришлось перебороновать целую полосу зяби. А кто виноват?
Вот почему и вывел поздно вечером колхозный счетовод Саватеев на красиво оформленной доске показателей работы бригад некрасивые цифры дневной выработки.
Третья бригада. Бригадир Камынин:
Пахота — 38 %.
Боронование — 54 %.
Сев — 12 %.
Выход на работу —72 %.
Правда, украсил несколько доску Андриан Кузьмич Брежнев:
Пахота — 94 %.
Боронование — 102 %.
Сев —74 %.
Выход на работу — 97 %.
Но что Брежнев, раз в аккуратных клеточках, отведенных Коренковой, появилось:
Пахота — 0 %.
Боронование — 65 %.
Сев — 0 %.
Выход на работу — 54 %.
Очень наглядно отобразила доска все, что, произошло за день на полях колхоза «Заря».
Кисточкой, тщательно закругляя каждую цифру, вырисовал Саватеев первые результаты. Не хотелось все-таки портить неряшливой записью художественную работу сельского живописца Павла Гнедых.
Затейливо вились по низу доски тучные колосья. Радовала глаз выведенная сверху суриком надпись — «Самоотверженный труд — залог урожая». А по бокам изобразил Гнедых колхозника и колхозницу. Особенно удалась колхозница: в алой косынке и в пышном сарафане, каких на селе никто не носил. Но лицом женщина сильно напоминала дочь кузнеца Балахонова, Настю. Конечно, многие сходство сразу заметили, но от обсуждений воздержались. Мало ли куда может залететь фантазия художника!
Вывел счетовод первую
И очень удивился, услышав такой возглас:
— Эх, испортил ты, Саватеев, всю композицию!
Такие слова горестно произнес сам художник, он же учетчик в бригаде Коренковой, Павел Гнедых.
Саватеев было смутился. Еще раз взглянул на доску. Нет, красиво написано. Тогда обиделся.
— Не нравится — рисуй сам.
— Как же! Интересно мне рисовать такие убогие цифры.
— А-а… — счетовод понял. — Ничего, товарищ Гнедых, не поделаешь, сами виноваты. Хуже всех ваша бригада оказалась!
Очевидно, по той же причине это яркое, сразу бросающееся в глаза произведение в тот вечер успехом у народа не пользовалось. Не задерживались колхозники подолгу у доски. Взглянет человек мельком и пройдет.
Только председатель колхоза Федор Бубенцов простоял перед крыльцом правления битых пять минут. Смотрел на доску исподлобья, хмуро, что-то обдумывая. Пробормотал угрожающе:
— Ничего. С такими радетелями у меня разговор будет короткий. Их только распусти!
И приказал Саватееву через два часа собрать в правлении колхоза для короткого разговора всех колхозников, не вышедших в первый день на работу.
— А эту красоту пока убери. Придет время — повесим.
Потом Бубенцов направился на склад, где Торопчин, завхоз Кочетков и кладовщик принимали только что доставленную с элеватора семенную ссуду. Посмотрел на зерно, попробовал его на руку.
— Вот, Федор Васильевич, как у нас делается. Сей, не хочу! — весело сказал Бубенцову Торопчин.
— Хорошо делается, да не у нас, — возразил Бубенцов. — Там Саватеев цифры надумал вывесить. Прямо курам на смех! Только Брежнев к плану подтянулся, а другие бригады… Э-эх, люди!
— А кто виноват?.. Ведь это наша обязанность народ подтянуть. Много еще, Федор, мы с тобой сил положим, пока каждый человек поймет свою ответственность. Да, забыл сказать Самсоновой, чтобы агитаторов собрала. Хорошую литературу райком прислал.
— Брось, Иван Григорьевич, — хмуро возразил Бубенцов. — Тут не литература нужна хорошая, а совсем другой предмет. Потверже! Обожди, я вот сам займусь… агитацией.
Почти совсем стемнело, когда Бубенцов направился в правление для «короткого разговора».
Угасающая заря словно заревом охватывала дома и конюшни, откуда все еще доносились людские голоса, конский топот и фырканье. Снизу от речной поймы тянуло холодком и сыростью.
Федор Васильевич за весь день не успел даже перекусить. Да и некому было приготовить. Жену, несмотря на то, что Маша ходила «тяжелая», он направил «кухарить» в бригаду. Приказал строго:
— Первой выходи! Чтобы бабы языком не трепали.