Заря
Шрифт:
— Да, правильно, конечно, — Торопчин взял за поручни плуг, перевернул его, осматривая лемех. — Вот чем и хорош Андриан Кузьмич.
— Брежнев? — Коренкова нахмурились. — Хорош, что и говорить. Этот своего не упустит. Он, брат, пока Шаталов да Камынин чесались, отлично похозяйничал. И кузнеца сумел обойти, и семенами себя обеспечил. Ведь было у нас сколько-то? Все к себе в сарай забрал под расписку. Н-но и хитер, бес! Теперь вот что, пусть сам Бубенцов Андриану прикажет пару волов мне в бригаду вернуть. Чтоб без скандалу. И когда это он оттягать сумел?
Торопчин невольно улыбнулся.
— На соревнование-то Брежнева вызовешь?.. Ведь ты всегда запевалой была.
— Не спеши. А то затянешь, да поперек. Я еще не со всеми своими людьми поговорить успела. Но вижу, что разбаловались. А главное, Иван Григорьевич, надо бы поддержать народ. Уж вот как надо бы…
После разговора с Торопчиным Коренкова как бы мимоходом заглянула на кузницу.
— Труженик ты, я смотрю, Никифор Игнатьевич, все на тебе держится, — приветливо обратилась она к измазанному в саже, потному, сильно уставшему за эти горячие дни кузнецу Балахонову. Комсомольцы, видимо, тоже притомились. Но работа спорилась. Пыхтел мех, весело перестукивались молотки и молоты. Искрило под ударами железо.
— Толку мало от моего труда, — опуская зашипевший, только что откованный предплужник в кадку с водой, хмуро отозвался кузнец. — Видишь, гимнастерка — и та вся сопрела. Хоть нагишом работай.
— И то, — Коренкова сочувственно покачала головой. — Придется, Никифор Игнатьевич, тебя выручить. У меня после мужика никак три гимнастерки остались. Зайди вечерком, как жениха выряжу. И табаку дам. У меня ведь теперь своих-то курильщиков нет.
— Спасибочки, Марья Николаевна! Отзывчивая ты, всем известно. Зайду, коли так. А за нами не пропадет, — усталость с Балахонова как рукой сняло. — Эй вы, козыри! Чего раскисли? Еще на ночь остаться хотите? — бодро прикрикнул кузнец на ребят.
— А ты, Марья Николаевна, опять за бригаду взялась? — спросил Коренкову один из комсомольцев, низенький, коренастый парень, откидывая на плечо тяжелый молот.
— Не знаю. Посмотрю еще, Володя, — ласково ответила Коренкова и пошла.
— Славная женщина! Что хошь для нее сделаешь, — растроганно сказал Балахонов. Но сразу же понял, что высказался опрометчиво. «Славная женщина», как бы услышав слова кузнеца, задержалась:
— Да, Игнатьич, чуть не забыла. Для меня час не выберешь? Там кой-что подогнать надо.
— Подогнать? — Кузнец покосился на своих подручных. — Вроде я вашей бригаде все изладил.
— То Шаталову, а то — мне.
— Угу… Ну что ж. Так, видно, до осени и не поспишь.
— Вот уж спасибо! Сейчас пришлю с Мокеевым. А управишься, заходи обязательно. Буду поджидать.
— Черт, а не баба! — сказал, глядя вслед неспешно удаляющейся Коренковой, Балахонов. И добавил, вторично согрешив против логики: — Вот посмотрю, посмотрю, да и того… Не век же вдовым ходить. Изюмина!
Первый день сева начался, когда солнце только что оторвалось от горизонта, а от реки по оврагам слоился утренний
Федор Васильевич Бубенцов с раннего утра носился по дороге вдоль полей на своем мотоцикле, несмотря на грязь, развивая временами бешеную скорость. Он выглядел необычно, не так, как привыкли видеть его колхозники. Был чиста выбрит, в свежевыстиранной гимнастерке с белым подворотничком. На крутой груди светились и побрякивали восемь боевых наград.
Бубенцов был охвачен тем внутренним, творческим возбуждением воли и энергии, которое невидимыми токами передается окружающим.
Сам некогда прославленный тракторист, он помог сменить подшипник и наладить зажигание на одном из прибывших тракторов. И покинул тракторную бригаду только тогда, когда первый огромный, обвитый цепями пень, гулко хлопая обрывающимися корнями, выворотился из земли. Крикнул весело:
— Эх, раскулачили какого! Ну, ребята, действуй! Чтобы’ через три дня можно было по всей поскотине сеялки пустить.
— Пожалуй, пустишь! — с сомнением сказал бригадир, неприязненно оглядывая утыканную пнями, кое-где заросшую мелким сорным кустарником колдобистую землю.
Трактористы были недовольны такой работой: то ли дело мягкая пахота. Ползет и ползет себе по ровному полю приземистый, вобравший в себя силу сорока лошадей богатырь, погромыхивая гусеницами и отфыркиваясь синим дымком. Играючи тянет целый выводок плугов и борон. Не успеешь оглянуться, а там, где еще утром земля щетинилась колючей прошлогодней стерней и бурела разбросанным перегноем, разостлан уже однотонный, ласкающий взор хлебороба ковер, в котором выше щиколотки проседает нога.
Разве такое не приятно трактористу?
А сеять?.. И еще того лучше! Нацепятся сзади к трактору и культиватор, и сеялок две, а то и три, да еще волокуша. И тарахтит вся эта дружная компания по зяби с утра до вечера. Только успевай замерять!
Но этой весной не то. Даже маломощные по тяглу колхозы, и те стараются использовать нынче тракторы на самых тяжелых работах. Каждый колхоз стремится как можно больше поднять целины и залежей. Хотят колхозники за один год скинуть с плеч проклятое наследие войны и засухи, вернуть во что бы то ни стало хорошую жизнь. В помощь сильно поредевшим, да и отощавшим лошадям и волам запрягают в плуги своих личных коров. А уж в бороны и подавно. Навоз и перегной корзинами от конюшен на поле перетаскивают. Граблями боронуют озими.
Но тот, кто хоть немного разбирается в сельском хозяйстве, легко обнаружит, — что хоть и ослабла за войну техника, хоть и поредели силы, но земля в большинстве колхозов обрабатывается так, как и в хорошие годы не всегда обрабатывалась.
Все это отлично понимают трактористы. Но так уж устроен человек. Не очень радует его тяжелая и неблагодарная работа. Сил положишь много, а эффекта того нет.
Вот почему и сказал Бубенцов бригадиру тракторной бригады:
— Я ведь вижу, чего вам хочется. Только с пирогами придется повременить до осени. Но за мной не пропадет. Понял?