Заложник
Шрифт:
– Александр Павлович, здравствуйте! Папа непременно хотел сам дозвониться. А прилетать действительно не надо. Я-то знаю, что вы где-то во Франции. Вот и встретимся в Париже. К нему отовсюду ближе. Будет еще несколько известных вам людей.
– Какая тема? – осторожно задал вопрос Александр. Хотя звонок и был ему весьма лестен, но ничего хорошего такие звонки обычно не сулили. Тем более что давно для себя решил держаться подальше от той могучей кучки, которая вершила минувшее десятилетие и к коей некогда принадлежал сам.
– Тема не телефонная, – жестко сказала Таня. – Если подумаете на досуге, возможно, и сами доберетесь до нее. Газеты
Телефон отключился.
Александр, обычно не теряющий самообладания ни в какой ситуации, тем более в своей собственной постели, вновь упал на подушки и поймал себя на мысли, что не может сосредоточиться. За что он не любил свои новые спальные места, так это за необходимость привыкания к ним. В его возрасте и положении это всегда проблема. «Где выключатель, где бутылка с минеральной водой, где дорога на горшок?» – мысленно брюзжал он, пытаясь восстановиться после звонка.
Этот дом Александр подарил себе накануне собственного 50-летия. Но так как бывал в нем только с восходом над Нормандией теплого солнца, каждый новый заезд привыкал к нему словно впервые.
Имение было спрятано от любопытных глаз красивым парком и каменной стеной по меньшей мере вековой кладки. Большой трехэтажный дом 1804 года постройки, скромно именуемый замком, своей историей был вписан в историю Франции сначала наполеоновскими маршалами и купцами, а затем кистью Дега, что весьма льстило его новому владельцу.
Неожиданный звонок из Москвы, как интуитивно почувствовал Александр, мог вписать его новый дом в теперешнюю историю России. Но надо ли ему это?
Он окончательно проснулся от очевидной мысли, посетившей его. Какие еще могут быть сомнения, когда звонит пусть и бывший, но Президент?! Решительно вскочив, он направился в туалетную комнату. Нежиться в ванной, как любят многие по утрам, он никогда не любил. А резкие, как удары хлыста, струи контрастного душа – совсем другое дело. Вот и сейчас они быстро привели Александра в чувство.
Полчаса на новости по телевизору, омлет и кофе, которые подала на старой, скрипящей от древности кухне мадам Жизель, и можно покопаться в своем еще недавнем прошлом. Разве не на это, собственно, и намекала президентская дочь?
Копаться в нем Александру долго не пришлось. Есть такие события, которые, возможно, и не хочется вспоминать всуе, но от количества обращений к ним память не становится ни короче, ни длиннее.
У Александра Духона в прошлом было несколько форматных эпизодов. И он с интересом погрузился в воспоминания о них, уютно устроившись в беседке над прудом. Еще не жаркое солнце нежно щекотало глаза и опасно подталкивало к потенциальной дреме, которую Александр безжалостно гнал от себя. Намереваясь поразмышлять над утренним звонком, он решительно отбросил все личные мотивы. Немного поколебался – куда отнести создание в современной России первого частного банка? К личному или все же государственному? Очень хотелось склониться ко второму варианту. Но оставаясь наедине с самим собой абсолютно трезвомыслящим
Оставалось лишь два события, расположившихся практически в одном жизненном периоде.
Это роль казначея в думских выборах, плотно скрытая от широких кругов населения, но известная доподлинно во всех нюансах и подробностях тем, кому это было положено знать. По этой теме вряд ли могли возникнуть проблемы, потому что Духон за минувшие годы не слил на сторону ни одной цифры и ни одного факта. Это ему зачлось и больше не вспоминалось.
Еще одно событие?!
При мысли о нем Александру стало весьма неуютно даже здесь, в своем мало кому известном французском доме, вдали от российской суеты и проблем. Он мгновенно вспомнил месячной давности неожиданную встречу со своим добрым знакомым – новоиспеченным Секретарем Совета безопасности Ильей Суворовым. Ни к чему не обязывающая дружеская встреча в Париже. Но тем не менее серьезный треп вокруг российских сплетен и ощущений жизни.
Тогда Духон интуитивно чувствовал, что Илья Сергеевич ходит вокруг да около, но чего-то недоговаривает. Одни тревоги за Россию. Теперь, после утреннего звонка, мысли и тревоги кажутся не такими уж случайными. Неужели пушки уже заряжены? И готовы выстрелить? Как же он был прав, садясь в самолет на Кан примерно год назад. Достанут, достанут же. Не одни, так другие.
Кому-то понадобилось извлечь на свет меморандум? Что-то рановато. Никто тогда не полагал, что так быстро меморандум понадобится. Но на что еще могла намекать Таня? Смотри, столько лет прошло, а ни одна душа – ни сном ни духом.
Видно, где-то произошла утечка. Если так, то плохо. Инициаторы меморандума собирались извлечь его на свет без чужих подсказок и подталкивания.
Александр посмотрел на пруд, на желто-зеленое поле за каменным забором вокруг имения, где паслись белые ухоженные коровы, но не увидел всего этого, а мыслями оказался в Москве, в окружении столь дорогих и привычных вещей своего кабинета с подслеповатым и от этого раздражающим светом. За окном стоял декабрь. Только-только завершились выборы в Госдуму. «Медведи» победили «Отечество». Примаков и Лужков, казалось, посрамлены…
Гость приехал к нему на 1-ю Тверскую-Ямскую улицу без приглашения.
– Я не помешал, – то ли утвердительно, то ли вопросительно, вкрадчиво, в свойственной только ему манере заглядывать собеседнику в глаза спросил он.
Духон вышел навстречу ему из своего маленького кабинета в знаменитую приемную со слонами, которую за последние два года узнала по меньшей мере половина народных избранников, членов Кабинета министров и бесконечная вереница скромных просителей денег из губерний.
– Скажу, что помешал, обидитесь, Борис Платонович. Вы же у нас обидчивый, как девушка на выданье, – дружелюбно попробовал отшутиться Александр.
Он уважал Эленского за мудрую, хотя и с «приветами» голову. Но одновременно и недолюбливал этого вечного интригана. Мол, все должны ему – безродному спасителю России.
– Я как раз собирался обедать. Не составите ли компанию?
– Отчего же. У вас вкусно готовят. По вам же видно. – Эленский задел больную тему, намекая на весьма крупные в то время габариты Александра, нажитые за последние годы в ходе нервной, неумеренной жизни.