Заложник
Шрифт:
За огромный овальный стол в обеденном зале сели молча – друг напротив друга. Скатерть уже была заставлена всевозможными закусками, которые вряд ли можно сегодня встретить даже в лучших столичных ресторанах. Их готовил шеф-повар Женя, доставшийся Духону после закрытия одной из зарубежных советских миссий. Эстет и интеллектуал, он предпочитал готовить всего понемногу, как говорится, на один укус.
Но хозяин и гость в своих аппетитах пока были весьма скромны. Они попробовали подкопченного палтуса, рулетики из баклажан, начиненные
Эленский, как скромный еврейский мальчик, ждал знаменитый домашний куриный бульон с нежными «глазками», яйцом и щепоткой укропа. А Духон, борясь с аппетитом, мечтал еще полуголодным добраться до кусочка халвы. Без сладкого, как говорил он сам, голова не работала. А поскольку работать ей почти ежедневно приходилось далеко за полночь, сладкое было главной причиной заметного веса Александра Павловича.
– Ну вот.
Эленский отложил салфетку, утерев постоянно влажные губы. Из-за чего с ним никто не хотел целоваться при встрече. Он прошуршал листком бумаги, извлеченным из внутреннего кармана пиджака, висевшего на соседнем стуле, и передал Александру:
– Прочти, пожалуйста, я тут набросал кое-что, размышляя на досуге.
Если бы Духон мог предположить, в какие пучины вовлечет его впоследствии сия бумага, он вряд ли бы принялся ее читать. Но тогда ему и еще максимум десятку сравнительно молодых людей было море по колено. Их эра, казалось, наступила на вечные времена. Мощные заряды адреналина, «впрыснутые» им очередной революцией не каким-нибудь шприцем, а тугими пожарными брандспойтами, продолжали гулять по артериям, не теряя своей энергии и мощи.
На протянутом листе стояло одно-единственное слово: «Меморандум». А в конце странички шли фамилии, среди которых Александр увидел и собственную – по соседству с Огневым, Дорошиным, некоторыми губернаторами, нынешним и, возможно, будущим президентами и, само собой разумеется, его визави – самим Эленским.
– Это мои прикидки. Кто бы мог, например, подписать документ.
– А текст? Где текст?
Бумага была Александру непонятна, но заинтриговала:
– Если это опять «семибанкирщина», при чем тут чиновники? И что? Вновь пришло время встать в позу?
Поскольку в знаменитом демарше «семерки» накануне президентских выборов Александр был не только рядовым подписантом письма, а одним из его идеологов и авторов, он имел право посмотреть на бумагу под таким углом зрения.
– Мне не дает покоя вся эта камарилья, которая ищет стране нового папу, – серьезно, ничуть не обижаясь на подковырки Александра, сказал Борис Платонович.
В эти минуты он вдруг стал похож на всех своих карикатурных персонажей сразу – маленький пучеглазый горбоносый еврей, то ли трагик, то ли комик провинциального театра.
«Хотя как раз в провинциальных театрах комиков и трагиков играют, наверное, одни и
Эленский всегда излагал серьезные, хоть порой и гадкие мысли.
– Ты же сам помогал «Семье» с преемником. Игра сделана, как я понимаю? Сколько же перетирали? И с одной, и с другой стороны. Молодой. Сумеет порвать эту коммунистическую связь поколений. За ним пойдет молодежь. Мы пойдем. Страна, наконец, пойдет! Иностранные языки знает… – Духон говорил искренне, как что-то явно уже много раз обдуманное и взвешенное им ранее. – Кстати, хотите еще кофе?
– Вечно вы про свой кофе, кстати, как про его знание языков. Тоже мне, достоинство. – Эленский брезгливо скривился. – Опасно все это. Вот что я вам скажу. Кого ни спросишь, преемник – то, что доктор прописал.
– Все повторяют лишь то, что вы вещали налево-направо, если мне не изменяет память, где-то еще летом, – вежливо напомнил Духон.
Он курил свои любимые сигареты Camel одну за другой. Окурков в пепельнице накопилось на мини-Эверест. Хотя с момента окончания обеда прошло совсем немного времени.
– Я от своих слов не отказываюсь.
В отличие от постоянно курящего Александра собеседник непрерывно мял салфетки – то ли потому, что потели руки, то ли чтобы как-то унять извечную суету своих рук.
– Не отказываюсь, – повторил Эленский задумчиво. – Кандидат он, безусловно, хороший. Может, даже безупречный. Но каким будет Президентом?! Вот в чем вопрос, как сказал старина Шекспир устами Гамлета. И я хотел бы из ваших уст, дорогой мой, услышать ответ. Это вам не какое-нибудь заклинание типа: «Быть или не быть». Посерьезнее будет.
– Простите, Борис Платонович, а по-моему, да и по вашему разумению тоже, – тут Александр сделал широкий жест рукой, словно по воздуху промахав всю Тверскую, в сторону старинных напольных часов в столовой, которые, по его мысли, видимо, указывали направление на Кремль, – это одно и то же. Быть или не быть? Я, между прочим, не принимаю политических решений. – Александр громко и выразительно похлопал рука об руку, красочно изобразив жест, который со времен Понтия Пилата означал одно и то же: моя хата с краю.
Эленский поднял свои умные и в то же время жалкие, как высохшие маслины, глаза и более чем внимательно посмотрел на Александра. Глаза лучше, чем слова, недвусмысленно сказали, что оценили попытку банкира провести водораздел между ним, банкиром, и политиками, клюющими крошки с его руки.
Подобное кокетство Духон изображал на людях не раз и не два. Поэтому все, кто бывал свидетелем этого, давно привыкли и относили это на счет его не лишенной артистизма натуры. Однако лично Эленскому это никогда не нравилось. Особенно в вопросе, с которым он явился на Тверскую-Ямскую, в бывшую квартиру любовницы знаменитого фабриканта Филиппова, где олигарх свил себе представительский офис.