Забавы Палача

О'Рейли Виктор

Фицдуэйн обогнул преградившую ему путь делегацию какой-то японской электронной фирмы, подошел к новому бару и заказал себе “джеймсон”. Он наблюдал, как тает лед, и размышлял о жизни, посмертной славе и поисках счастья, когда появился Гюнтер. Лицо у него было по-прежнему детское, поэтому вы не сразу замечали, какой он огромный. Когда он приблизился, стали видны морщины, которых не было прежде, но он все еще выглядел крепким и ладным.

В стеклянные двери потекла свадебная Процессия. Невеста была завернута в несколько слоев белого искусственного шелка. Ее сопровождал то ли метрдотель, то ли жених — трудно было разобрать, кто именно. Шлейф ее свадебного

наряда соскользнул в бассейн и начал тонуть. Фицдуэйн подумал, что сейчас неподходящее время года для ирландской свадьбы; впрочем, взглянув на талию невесты, он изменил свое мнение.

Спутник невесты выловил шлейф и ловко выжал его в фонтан. Он сделал это так быстро и аккуратно, словно каждый день только этим и занимался или привык сворачивать головы цыплятам. Теперь шлейф, сопровождавший новобрачную при ее вхождении в новую жизнь, стал смахивать на мокрую пеленку. Фицдуэйн отвел глаза от этой символической сцены и прикончил “джеймсон”.

— А ты потерял свою младенческую пухлость, Гюнтер, — сказал он. — Чересчур много работаешь или чересчур много играешь?

— Это все здешний климат, а потом — старею. По-моему, я тут проржавел насквозь. — Он говорил с заметным немецким акцентом, но в его речи слышались типично ирландские обороты. Он прожил в Ирландии довольно долго. Правительство позаимствовало его из западногерманского отряда по борьбе с террористами — “Гренцшутцгруппе-9” — и так уж случилось, что он осел здесь.

— А что, в Германии дождей не бывает?

— Только когда нужно, — ответил Гюнтер. — Мы порядок любим!.

— Полковник здесь? — осведомился Фицдуэйн. Он похлопал по большой сумке, висевшей у Гюнтера на плече, потом взвесил ее в руке, пытаясь угадать, какое оружие лежит внутри. Скорее всего, “хеклер-унд-кох”. Немцы любят собственную продукцию, а винтовка “хеклер-унд-кох” — это произведение искусства. У этой, в сумке, было складное ложе, и, насколько он знал Килмару, она вряд ли была девятимиллиметровой. Из своей боевой практики Килмара вынес предубеждение против этого калибра, которому, по его мнению, не хватало убойной силы. — Винтовка тридцать третьей модели?

Гюнтер ухмыльнулся и кивнул.

— А ты держишь руку на пульсе, — сказал он. — Это хорошо. Однако полковник уже наверху. Ты обедаешь в отдельном кабинете; в наши дни оно вернее.

Он повел его прочь от бара, по коридору со стеклянными стенами к лифту. Они вышли на верхнем этаже. Гюнтер кивнул двум сотрудникам органов безопасности в штатском и отпер дверь своим ключом. Внутри были еще два охранника с винтовками наизготовку. Гюнтер провел Фицдуэйна в соседнюю комнату.

Полковник Шейн Килмара, советник по безопасности из аппарата “тишека” — ирландского премьер-министра — и командир рейнджеров, особого ирландского антитеррористического подразделения, поднялся ему навстречу. На столике сбоку был сервирован легкий завтрак.

— Не думал, что копченая семга требует столь надежной охраны, — сказал Фицдуэйн.

— В такой уж она сегодня компании, — ответил Килмара.

Когда Килмару начинали утомлять нездоровый ирландский климат и кельтский темперамент здешних уроженцев, ему достаточно было подумать о том, как высоко он поднялся, и хорошее настроение возвращалось само собой.

Килмара успешно вел военные действия в Конго, и мировая пресса назвала спасение заложников в Конайне великолепной хирургической операцией; однако у дела имелся политический оттенок, и когда Килмара вернулся в холодную, сырую Ирландию, его отдали под трибунал и сочли виновным. Он не

оспаривал этого решения. Штурм Конайны был предпринят им по собственной инициативе, вопреки приказу, и восемнадцать его бойцов погибли.

Тем не менее, операция была успешной. Он спас более семисот человеческих жизней, и мировое общественное мнение активно выражало ему свою поддержку, так что, по сути говоря, его трудно было обвинить в чем-нибудь серьезном. Большинство военных, включая и тех офицеров, которые его судили, понимали это, но коли уж он попал под трибунал, его нельзя было оправдать полностью. Однако мера наказания могла быть разной. Его могли с позором изгнать из армии, отправить в тюрьму и даже приговорить к высшей мере. Этого не произошло. Члены трибунала продемонстрировали свое понимание того, что дело против одного из них затеяно и раздуто по низким политическим мотивам, объявив виновному всего-навсего строгий выговор.

Килмара мог бы остаться в армии, ибо большинство его коллег считали это наказание чисто формальным, однако его ждал более серьезный удар. Якобы из соображений экономии элитный воздушный батальон, личный состав которого был отобран и блестяще выучен им самим, расформировали.

Хотя и об отдаче Килмары под суд, и о расформировании его батальона сообщалось как о чисто военных решениях, вынесенных начальником штаба и его аппаратом, Килмара не питал иллюзий ни насчет того, кто стоял за этим на самом деле, ни насчет возможности реабилитации. Он трезво оценил ситуацию. Временно он потерпел поражение. Пока ему оставалось только смириться. Его противником был не кто иной, как Джозеф Патрик Делейни, министр обороны.

“Это реалистическая политика”, — уходя в отставку, сказал Килмара расстроенному начальнику штаба. Спустя два дня он покинул Ирландию.

Многие влиятельные ирландцы — как занимающиеся политикой, так и далекие от нее — узнали об отъезде Килмары не без удовольствия. Он был откровенен и резок в своих отзывах об условиях жизни в армии и благодаря прессе имел неприемлемо высокий авторитет у публики. А военные успехи Килмары делали его еще более опасной фигурой. Консервативный ирландский истэблишмент терпеть не мог перемен. Эти люди рады были увидеть спину чересчур прямолинейного полковника и твердо верили, что он уже никогда не вернется в роли официального лица. Любой иной вариант казался немыслимым.

Другие члены кабинета считали, что активная неприязнь, которую питал к Килмаре министр, вызвана лишь естественной антипатией консерватора к строптивой “белой вороне” и вполне понятной ревностью к его военным успехам — как таковую ее и понимали. И были отчасти правы. Однако настоящая причина, по которой Джозеф Патрик Делейни хотел дискредитировать Килмару, была глубже и серьезнее. Килмара представлял собой угрозу не только профессиональным амбициям министра, но — если бы только полковнику удалось свести воедино кое-какие факты — и самой его жизни.

Проще говоря, Делейни был изменником. Он продавал информацию о планах и действиях ирландских подразделений в Конго за большие деньги, в результате чего некоторые операции батальона воздушных рейнджеров потерпели неудачу — а многие бойцы были ранены или убиты.

Министр не хотел становиться предателем. Просто честолюбие в нем победило силу воли, а обстоятельства довершили остальное. Министр был убежден, что Килмара его подозревает, — но, как ни странно, он ошибался. Неприкрытое презрение Килмары к Делейни объяснялось всего лишь обычной нелюбовью воина к продажным и двоедушным политическим деятелям.