Забавы Палача
Шрифт:
— Время от времени, — ответил Фицдуэйн. — Прессе это нравится. Они обожают броские прозвища. Килмара рассмеялся.
— Но это прозвище тебе подходит. У тебя есть свои идеалы, свои моральные ориентиры, есть военные навыки и родословная — и ты постоянно ищешь то, за что стоит бороться в мировом масштабе, ввязываешься в опасные приключения.
— Самурай, — сказал Фицдуэйн, — это воин, который знает, за что борется; у него есть хозяин и свое место в обществе, это рыцарь, ответственный перед своим повелителем, но стоящий во главе собственных владений.
— Что ж, — сказал Килмара, —
Гроза достигла своего пика. Дождь барабанил по стеклу. Молния расколола небо на две половины с рваными краями.
— Подходящая погода для отвлеченных размышлений, — сказал Фицдуэйн, — вот только время не слишком удачное.
Пятнадцать минут спустя Килмару соединили по телефону с облицованной белым кафелем комнатой в Корке.
Невысокий человек с седоватыми волосами и цветом лица заядлого рыбака взял трубку, поданную ему лаборантом. На нем были зеленые рабочие штаны, зеленый халат и резиновый фартук. Белые резиновые боты были забрызганы кровью.
— Майкл, — сказал Килмара после обмена приветствиями, — я хочу, чтобы ты ненадолго отложил электрическую пилу, которой вскрываешь ирландские черепа в напрасных поисках серого вещества. Сходи на обед с моим другом и потолкуй с ним немножко.
— О чем? — спросил человек в фартуке. Слышно было, как в ведро из нержавейки падают капли, стекающие со стола для вскрытия — сейчас на нем лежало мертвое тело.
— О самоубийце из Берна.
— Так, — сказал человек в фартуке. — А кто платит за обед?
— Ну разве такие вопросы уместны между друзьями?
— Уместны, — сказал человек в фартуке.
— Ладно, обед за счет фирмы.
— Очень мило с твоей стороны, Шейн, — сказал человек в фартуке. — Тогда пусть это будет “Арбутус”.
Прежде чем вернуться к трупу, он решил побаловать себя чашечкой чаю.
Килмара стал звонить в Швейцарию.
Фицдуэйн отмокал в ванне, глядя, как покачивается на мыльной воде желтая пластмассовая уточка. Вот в чем недостаток душа: уточке поплавать негде.
Сквозь приоткрытую дверь доносилась музыка Сина О`Райады.
Фицдуэйн не слышал звонка. Он размышлял об О`Райаде — замечательном композиторе, который спился и умер, не дожив до зрелых лет, о Руди фон Граффенлаубе и о том, что из-за алкоголя и наркотиков самоубийства стали широко распространенным явлением. Правда, повешение выглядит гораздо более драматично. Его взгляд упал на уточку. Она низко сидела в воде. Неужели в ней дырка? Это было бы ужасно.
Он услышал смех Итен. Она вошла в ванную и стащила с горячей батареи полотенце.
— Это Шейн. Спрашивает, не можешь ли ты на минутку расстаться со своей уточкой. Ему надо с тобой поговорить.
Мокрой рукой Фицдуэйн взял телефон. На волосах его еще лопались мыльные пузырьки. Он дотянулся до регулятора громкости и приглушил музыку.
— Ты еще жив? — сказал он в трубку.
— Шутник, — проворчал в ответ Килмара. Был сырой мартовский вечер, и он битый час добирался к себе домой в Уэстмит. Настроение у него было паршивое, к тому же он боялся, что подцепил
— Есть успехи? — спросил Фицдуэйн. — Или ты просто хотел вытащить меня из ванны?
— Успехи есть, — ответил Килмара. — Врач из Корка согласен, но тебе придется съездить туда. Человек в Берне сказал, что они всегда рады воспитанным туристам, но когда я упомянул имя фон Граффенлауба, ему это, похоже, не слишком понравилось. И еще — если я не свалюсь с воспалением легких, как ты посмотришь на то, чтобы прогуляться утром до Шрузбури-роуд? Хочу поговорить о живых и мертвых. Улавливаешь?
— Не совсем, — сказал Фицдуэйн.
Три часа спустя Килмара почувствовал себя намного лучше.
В большом камине потрескивали дрова. Omelette fines herbes [3] , салат из помидоров, немножко сыру, красное вино — приготовленное руками француженки, все это было замечательно. Он слышал, как на кухне жужжит кофемолка.
Он развалился в старом кожаном кресле с подголовником, близнецы устроились рядом. В своих пижамных штанишках и халатиках с изображением щенка Снупи они выглядели очень уютно; от них пахло мылом, шампунем и свежевымытыми шестилетками. Потом, когда остались позади крики, визги и неизбежное “папочка, мы же не можем пойти спать, пока наши волосы совсем, совсем не высохнут”, он разговорился с Аделин. Как всегда, глядя нанес или думая о ней, он чувствовал себя счастливым.
[3] Омлет с приправами (фр.).
— Но почему он хочет этим заняться, cheri? [4] — спросила Аделин. Она держала свой бокал с арманьяком так, чтобы на него падал свет от камина, и любовалась насыщенным цветом напитка. — Зачем Хьюго затевать это расследование, если ничего подозрительного нет, если не видно никаких причин?
— Нет ничего подозрительного, если верить властям, — сказал Килмара, — но Хьюго не слишком им доверяет. Ему кажется, будто здесь что-то неладно, а он привык прислушиваться к своему внутреннему голосу.
[4] Дорогой (фр.).
Аделин это явно не убедило.
— Внутренний голос — и все?
— По-моему, не только, — сказал Килмара. — Хьюго — противоречивая натура. Это мягкий человек с твердым стержнем внутри, и многие его таланты связаны как раз с этой внутренней твердостью. Не случайно ведь он провел на фронте почти всю сознательную жизнь. В Конго он дрался прекрасно, хотя после боя его всегда начинали одолевать угрызения совести. Став военным корреспондентом, он нашел компромисс. Ну, а теперь он приблизился к зрелому возрасту, когда наступает пора подумать о том, кем ты был и куда ты идешь. Мне кажется, его мучит совесть из-за того, что он столько лет получал деньги, фотографируя страдания других людей, и эта последняя смерть на его пороге сыграла роль катализатора, выпустив на волю все, что накопилось у него на душе. Скорее всего, он считает, что, найдя причины этой трагедии, сумеет предотвратить какую-то другую беду.