Забавы Палача
Шрифт:
Килмара поднял бровь.
— И?…
— Страшно сказать, полковник, — произнес лейтенант. — Похоже, она сделала это на виду у всего колледжа. У них есть актовый зал. Как только все учителя и студенты собрались там, они услышали крик на балконе в задней части зала. Обернулись и увидели, что она стоит на перилах балкона с веревкой на шее. Она прыгнула, когда убедилась, что все на нее смотрят. Зрелище, наверное, было не из приятных. Голова у нее почти оторвалась.
— Она сказала что-нибудь перед тем, как прыгнуть? — спросил Килмара.
— Она крикнула: “Помните Руди!” — ответил лейтенант. Килмара поднял другую бровь. —
— Бедняга, — заметил он. — Что тут еще скажешь? Классическое самоубийство-подражание. В замкнутом коллективе одно самоубийство часто влечет за собой другие. Многие коронеры считают, что о подобных случаях не следует сообщать хотя бы по этой причине.
Килмара содрогнулся.
— Ф-фу, — сказал он. — До чего мрачное дело. Пока наш лейтенант не принес это известие, я намеревался пораньше уйти домой и выкупать близнецов.
— А теперь? — спросил Гюнтер. Килмара сделал небольшую паузу и усмехнулся. — Я намереваюсь пораньше уйти Домой и выкупать близнецов, — сказал он. Он надел плащ, проверил свое личное оружие и повернул ручку, передающую сигнал в подземный гараж. Он решил, что о втором повешении сообщит Фицдуэйну завтра. А сегодня вечером пускай Хьюго разбирается с одним.
Близнецы немилосердно забрызгали его водой.
Город Корк, второй в Ирландии по величине, был основан св. Финбаром в шестом веке нашей эры. С тех пор его грабили, жгли и разрушали так часто, что здешние жители, видимо, решили изменить его планировку, дабы ни один чужак не смог по нему проехать.
Сеть городских дорог и так была устроена достаточно неудобно, а в этот сырой мартовский вечер пробки на улицах достигли и вовсе колоссальных размеров, делающих честь изобретательности местного планировочного комитета.
У Фицдуэйна возникло предположение, что население Корка растет только по одной причине: попавшие сюда люди не могут выехать обратно за городскую черту и потому оседают здесь, становясь торговцами, или юристами, или беременными, или и теми и другими сразу, а общаются друг с другом на странном певучем языке — по неведению его можно принять за один из диалектов Китая, но на самом Деле это всего лишь английский с коркским акцентом.
Вообще-то Фицдуэйн любил Корк, однако всю жизнь не мог понять, как в городе, стоящем на одной-единственной реке, ухитрились понастроить столько мостов — причем все они, похоже, вели не туда, куда надо. Вдобавок со времени его последнего визита мостов стало еще больше, а прежние, видимо, поменяли свое местоположение. Наверное, они специально были сделаны съемными, чтобы глухой ночью их можно было таскать туда-сюда. Наверное, подумал Фицдуэйн, за это англичане и спалили город в 1921 году: они просто не могли найти место для парковки.
Когда за пеленой мокрого снега замаячили контуры Южной больницы, это показалось ему весьма приятным сюрпризом.
Фицдуэйн вставил слайды с изображением повешенного в “карусель” проектора “Кодак” и включил его.
На стене появилось белое пятно экрана, неожиданно яркое для маленькой комнаты. Фицдуэйн нажал кнопку подачи слайда. Щелчок — поворот “карусели” — щелчок. Белый прямоугольник сменился размытой цветной кляксой. Фицдуэйн навел объектив на резкость, и на экране четко вырисовалось сильно увеличенное лицо повешенного юноши.
Бакли
— Конечно, — сказал врач, — эти ваши слайды полезны, потому что я не видел места происшествия. Было бы лучше, если б они попали ко мне до вскрытия; ну да ладно. По принятой нынче системе, — продолжал он, — полиция имеет право решать, стоит ли патологоанатому смотреть на покойного там, где его обнаружили, или это необязательно. Если у них есть повод для подозрений, тела не трогают, пока не будет произведен самый тщательный осмотр. В данном случае сержант воспользовался своим правом обойтись без этого. Ведь повесился юноша, да еще на территории своего колледжа. Весьма щекотливая ситуация; такое зрелище, как вы понимаете, может повлечь за собой душевные травмы. Ничего подозрительного не было, а сержант знал, что повешение почти всегда означает самоубийство. Кроме того, надо было убедиться, что парень действительно мертв. Учтя все эти факторы, сержант решил обрезать веревку немедленно, и я должен сказать, что считаю его действия правильными.
Фицдуэйн посмотрел на экран, на обезображенное лицо повешенного. У него возникло побуждение стереть кровь и слюну, которые так искажали черты юноши. Он заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал отстраненно.
— Он наверняка был мертв. Когда я нашел его, я проверил пульс. Пульса не было. И потом, достаточно взглянуть на него.
Врач прочистил горло.
— Должен вам заметить, мистер Фицдуэйн, — сказал он, — что, видя положение тела, я сомневаюсь в безупречности ваших выводов. Само по себе отсутствие пульса ни в коей мере не доказывает факта смерти, особенно если принять во внимание то, что неспециалист едва ли способен произвести достаточно тщательную его проверку.
— Вы хотите сказать, что когда я нашел его, он мог быть еще жив — несмотря на кажущееся отсутствие пульса и такой вид?
— Да, — будничным голосом сказал Бакли, — это возможно. Наши расчеты, опирающиеся на то, когда его в последний раз видели в колледже, на то, когда кончился дождь, и так далее, плюс, разумеется, ваши собственные показания, позволили заключить, что повешение произошло за полчаса-час до того, как вы нашли тело. Юноша мог быть еще жив — подобное случается, например, с утопленниками, некоторое время полностью находящимися под водой. Потом их иногда возвращают к жизни с помощью искусственного дыхания рот-в-рот.
Пока Бакли говорил, Фицдуэйн пытался представить себе, как он делает этому страшному существу на экране искусственное дыхание. Он почти чувствовал своими губами его искривленные губы, покрытые кровью, слюной и слизью. Неужели его отвращение убило мальчика? Так ли уж невозможно было спустить тело вниз?
— А вообще-то, — сказал Бакли, — хотя это не научное заключение, а просто мой вывод, основанный на здравом смысле, ко времени обнаружения он был почти наверняка мертв. Кроме того, я не вижу, как вы могли спустить его вниз самостоятельно, не имея ни ножа, ни другого подобного инструмента — ведь так, по-моему, записано в ваших показаниях? Вдобавок, при падении на землю тело могло получить дополнительные повреждения. И наконец, если в нем еще и теплилась жизнь, то мозг, без сомнения, пострадал непоправимо. Вы спасли бы растение. Так что не стоит мучиться чувством вины. В данном случае оно и бессмысленно, и неоправданно.