Забавы Палача
Шрифт:
— Я что-то читал об этом, — заметил фон Граффенлауб, — в брошюре, выпущенной колледжем. Но какое отношение имеет к происходящему этот давно вымерший культ? Ведь “жертвенники” жили более семи столетий назад.
— А вы представьте, насколько привлекательна подобная организация для молодых людей типа Руди. Независимая, могущественная и тайная. Очень подходящая организация для взбунтовавшегося подростка. И для такого человека, как Палач, это — идеальное прибежище.
— Абсурд, — возразил фон Граффенлауб, —
— Вы правы. Мои рассуждения основаны на догадках. У меня нет доказательств, что Руди был членом культа и что Палач тоже имеет к этому отношение. Но давайте вспомним о татуировке, а это уже указывает на связь с Палачом. Тем не менее цель всего этого — игры или что-нибудь посерьезнее — нам пока неясна. А сейчас разрешите вам кое-что показать.
Фицдуэйн вставил кассету с видеозаписью, сделанной рейнджерами, и нажал на кнопку. После просмотра он положил перед онемевшим фон Граффенлаубом пластиковый пакет с письмами.
— Эта запись была сделана после смерти Руди, — пояснил Фицдуэйн. — Все члены этой милой компании — студенты колледжа. Из-за масок личности установить невозможно.
— А почему вы думаете, что Руди был в их числе? — устало спросил фон Граффенлауб. — Татуировка — ну и что, кроме круга из цветов, нет ничего особенного. Знак протеста и не более того. Он мог сделать ее где угодно.
Фицдуэйн открыл пакет с письмами и показал одно из них фон Граффенлаубу:
— Узнаете почерк?
Фон Граффенлауб кивнул:
— Руди, — с горечью произнес он и сжал бумагу так, словно это могло вернуть ему мертвого сына.
— Руди враждовал с вами, мать умерла. С Врени они были очень близки. Но он нуждался в ком-то, кому мог бы довериться и кто был в стороне от событий. Он начат писать Марте. Написанное им не вносит ясности и не является уликой, но, сопоставив это с тем, что мы уже знаем, можно прийти к заключению: он, став членом организации, обнаружил, что должен поступать против своей воли. Руди попытался вырваться, но узнал, что все пути отрезаны.
— И поэтому покончил с собой?
— Нет, — возразил Фицдуэйн, — не думаю, во всяком случае, он сделал это не добровольно. Я думаю, что его либо убили, либо заставили совершить самоубийство, что фактически одно и то же. Возможно, мы никогда и не узнаем правды.
— Можно мне взглянуть на письма?
— Да, конечно, — Фицдуэйн предусмотрительно снял копии с писем, предвидя, что фон Граффенлауб захочет оставить их у себя. Читать их было тягостно. Он вспомнил последнее письмо, написанное менее чем за неделю до смерти:
“Мартинка!
Как бы мне хотелось рассказать тебе, что происходит на самом деле, но я не могу. Я дал клятву хранить тайну. Я. думал, что я все знаю, но теперь убедился, что это далеко
Но мне надо выбраться отсюда. Возможно мы увидимся раньше, чем планировали. И может, когда я буду в Берне, дела пойдут на лад”.
Фон Граффенлауб изучал письмо:
— Почему Марта не показала его мне? Фицдуэйн вздохнул:
— Руда был мертв, когда она получила это письмо. И, видимо, она решила, что нет смысла показывать его вам.
Медведь и Чарли фон Бек сидели в соседней комнате, когда Фицдуэйн после беседы с фон Граффенлаубом вошел к ним. Медведь снял наушники и выключил магнитофон:
— Он ушел?
— Да, — ответил Фицдуэйн, — он торопился на самолет, его ждут в Нью-Йорке. Его не будет неделю.
— Достаточно времени на размышления, — сказал фон Бек.
— Жаль его, — произнес Фицдуэйн, — не нравится мне то, что мы делаем.
— Мы пробуем нажать там, где можем, — возразил Медведь, — и надеемся, что это что-нибудь даст. Да, это грубо и несправедливо, но ничего не поделаешь.
— Я не думаю, что фон Граффенлауб имеет отношение ко всему этому, — заметил фон Бек.
— Нет, — согласился Медведь, — но кто, кроме него, может повлиять на Эрику?
— А ты не боишься того, что может случиться? — спросил Фицдуэйн.
— Ты хочешь сказать, что фон Граффенлауб набросится на нее, а может, и убьет? Не думаю. Но, даже если это и произойдет, что еще мы можем сделать? Палач — это не единичное убийство, это чума. И его надо остановить.
— Любой ценой.
— Что-то вроде этого, — сказал Медведь. — Но если тебе от этого легче, то могу сказать: мне это тоже не нравится.
Фицдуэйн налил себе выпить. Он чувствовал себя измотанным после долгой беседы с фон Граффенлаубом. Виски — это было то, что ему нужно. Он подлил себе еще виски и добавил льда. Медведь раскурил трубку и посмотрел на него.
— Сколько раз я тебе говорил, что когда исключишь невероятное, то все остальное, каким бы невозможным оно ни казалось, будет правдой? — поинтересовался Фицдуэйн.
— Неоднократно, — ответил Медведь, — если тебе интересно.
— Шерлок Холмс. Неужели вас, бернцев, не учат ничему, кроме языков?
— Учат, например, хорошим манерам, — ответил Медведь, — и позволь мне напомнить одну из заповедей Шерлока Холмса: не строй теорий, пока не соберешь все данные.
— Это было в докомпьютерную эпоху, — возразил Фицдуэйн, — не говоря об экспертных оценках. В любом случае мы не страдаем от отсутствия данных. Мы в них блуждаем. Чего нам недостает, так это доказательств, не говоря уже об уликах.