За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

— Каждая может! Вчера в ящиках что говорили? Вот уж до чего противно на вас смотреть: там болтали, а здесь сдрейфили? Гражданин начальник, пусть Сонька Синельникова скажет, она там на ящике целую таблицу умножения написала. Что у тебя получилось, Сонька? Скажи начальнику… если только не побоишься.

— Кого мне бояться? — нехотя подняла голову Синельникова. В руке ее все еще был зажат комплект облюбованных спиц. — Я могу сказать, но только за себя. А на них надеяться нельзя. Сегодня у них так, завтра — этак. Куда ветер подует…

— Ветер теперь с дождичком, — язвительно

сказала Маша.

— Вот-вот, — кивнула головой Соня. — Они теперь согласны в цехе сидеть. А если завтра будет вёдро? Тогда опять в ящики? Я, гражданин начальник, считала, это верно. И получилось, что хоть не завтра и, может, не послезавтра, а норму дать можно, потому что если одна или пусть даже десять человек спиц в руках — не держали, но зато остальные не по две, а по три дадут.

— Ишь какой учетчик нашелся! — сказала одна из девчонок. — Как ты сладко запела, Сонька. А что говорила начальнику у вахты? Работать не буду, весь год на нарах пролежу?

— Верно, верно, говорила!

— Может, отказываться будешь?

Соня угрюмым взглядом обвела своих товарок и опять повернулась к Белоненко:

— Говорила и отрекаться не стану. Всю дорогу они меня накачивали: работать не положено, то да се… А я всегда — за артель. Вот и сказала тогда сдуру… А потом вижу, какая же это артель, если один командует, а другие… — Соня махнула рукой. — Пусть себе как хотят, ихнее дело. Они все городские. У них в городе такая привычка — на чужой шее сидеть да белые булки жрать, а мне — пусть кусок черного хлеба, да своим трудом добытый. Вот так, девочки хорошие. Завтра я в цех выхожу. Можете своей этой расфуфыре так и передать: плюет, мол, Сонька Синельникова на все ее штучки-дрючки. Какая атаманша нашлась!

— Подожди, подожди, — остановил ее капитан. — О какой атаманше ты говоришь?

— Известно о какой — о прынцессе этой, о Гальке. Зажала всех, вертит как вздумается, а они готовы ей задницу лизать…

— Ты поосторожнее с выражениями! — остановила ее Маша. — Не в коровнике находишься…

Соня резко повернулась к ней:

— Ишь какая благородная нашлась — выражений моих испугалась? На коровнике… Да из вас ни одну к коровам пустить нельзя — попортите вы всех коров, молоко сбавят. Извиняюсь, барышни, что выразилась не так. — Соня скорчила гримасу и стала еще некрасивее. — Когда они матом кроют хуже всякого мужика, так ты не слышишь, помощница бригадирова?

Марине показалось, что самое главное, чего она ждала от всех этих высказываний, все время ускользает из разговора, и ей хотелось как-то выправить его, ввести в нужное русло. В то же время она понимала, что ведет «собрание» не она, а Белоненко, и не было у нее уверенности даже в том, что она присутствует здесь с правом решающего голоса.

А Белоненко, казалось, намеренно не вмешивался и не давал этому своеобразному собранию никакого направления. Он переводил быстрый, внимательный взгляд с одного лица на другое, ловил каждую реплику и подмечал малейшую интонацию голоса. Его ничуть не покоробило «выражение» Сони Синельниковой, и он не остановил Машу, сделавшую замечание, но Марина подумала, что Клаве Смирновой он больше

«высказываться» не даст: она уже свое сказала.

Соня встретила взгляд Марины, и скупая усмешка тронула ее крупные губы.

«Сейчас что-нибудь про меня…» — подумала Марина, но Синельникова протянула руку к двери, и все повернули головы туда.

— Пожаловала, красавица? Вот и ладно, что не за глаза, а прямо в лицо скажу.

Светлова стояла в дверях, держась одной рукой за косяк, и, кажется, стояла так давно. Платок и телогрейка ее были влажны, губы бледны. Льняная прядь прилипла ко лбу, веки чуть-чуть опущены. Когда Синельникова обратилась к ней, Галина не переменила своей позы и даже не взглянула на нее. Не смотрела она и на Белоненко, а просто стояла неподвижно и безучастно, как стоит человек, когда он находится один со своими тяжелыми думами или когда он очень болен.

Девчонки опять зашушукались, зашептались. Марина напряженно и выжидательно смотрела на Светлову, но та не заметила или не хотела замечать ее взгляда.

— Ну, что же ты молчишь? — В голосе Синельниковой прозвучали вызывающие нотки. — Или тебя это не касается? Умеешь свои воровские законы соблюдать, умей и ответ держать.

Галина убрала руку с косяка и равнодушно подняла глаза на Соню.

— Мне эти законы так же нужны, как тебе — монастырский устав, — нехотя проговорила она. — Надоели вы мне все.

— Светлова, — сказал капитан, — почему вы не явились ко мне? Вам дежурная передала мое приказание?

Галина небрежным жестом откинула с головы свой черный платок и поправила волосы. Потом взглянула на Белоненко из-под полуопущенных ресниц и ответила:

— Если бы вы, начальник, меня в театр приглашали…

Кто-то сдержанно ахнул. Марина закусила губу: эта девчонка совсем с ума сошла! Что за тон, что за взгляд! Маша отодвинула стоявшую рядом табуретку и сделала движение вперед. Марина схватила ее за руку.

— Не смей! — шепнула она. — Без тебя обойдется…

— К сожалению, такого приглашения пока быть не может, — сказал Белоненко холодным тоном. — Но могло быть, что я хотел сообщить вам нечто более важное…

Марина заметила, что Белоненко обращается к Галине на «вы», тогда как всем другим девушкам говорил «ты».

— Мне не нравится, как вы держите себя, Светлова, — не получив ответа, продолжал Белоненко. — Видимо, это потому, что вы не отдаете себе отчета, где вы находитесь и кто с вами разговаривает… — Он резко поднялся с табуретки. — Станьте как следует, когда с вами говорит начальник лагпункта!

Марина вздрогнула от внезапной перемены в голосе и в лице капитана.

В цехе наступила такая тишина, что стало слышно, как бьются в стекло струи дождя.

«Вот он, оказывается, какой… — подумала Марина, и ее охватила тревога за Галю Светлову, перешедшую все границы возможного. — Боже мой, ну что же она стоит как истукан?».

— Светлова, я обращаюсь к вам, — отчетливо и предостерегающе сказал Белоненко. — Подойдите сюда.

— Хорошо, — равнодушно произнесла Галина. — Я могу подойти. — И сделала несколько шагов вперед. — Достаточно или еще ближе?