За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

— Что?..

— Движок не работает, — тихо сказала Вартуш и просительно добавила: — Марина-джан, расскажи до конца.

Из угла послышалось:

— Расскажи…

— Все уже… Сказка закончилась. Кажется, там, у писателя, который написал ее, дети проснулись, а Синяя Птица улетела.

Кто-то в углу тяжело вздохнул.

— А счастье? — спросила Маша. — Значит, его все-таки и не было? Во сне только, значит?

— Ах, нет! Совсем нет! — неожиданно громко воскликнула Вартуш и рассмеялась таким звонким, таким детским смехом, что все разом повернули к ней головы. Обычно

молчаливая, тихая, замкнутая девушка, с тоскующими о чем-то своем большими, влажными глазами, сдержанная в жестах, сейчас Вартуш быстро встала с табуретки и подняла над головой клубок шерсти. — Как ты не понимаешь, Маша-джан?! Вот, смотри! Что это было раньше? Так просто, никто не знает — нитки и нитки, больше ничего. Лежал в кладовке на полке… — Видимо, ей не хватало русских слов, но она, искажая и делая свои ударения, увлеченная внезапно пришедшей мыслью, говорила с возбужденной радостью первооткрывателя: — Никто не знал про них, только одна кладовщица. А теперь я взяла его в руки — и вот! — она подняла над головой другую руку с надетой на нее варежкой. — Получилась вещь, настоящая, теплая, хорошая… В самый большой мороз бойцу тепло будет.

Так же внезапно, как начала, Вартуш оборвала свою речь и опустила руки с клубком шерсти в одной и с надетой варежкой на другой. Лицо ее смутно виднелось в полумраке и казалось очень бледным.

— Хорошая сказка, — задумчиво произнесла Маша. — Только почему это писатели все выдумывают: про разные чудеса, которых в жизни не бывает? — Она сделала паузу. Молчали и в углу. — У меня, может, почище этой сказки в жизни было… А вот не напишут. Потому что — ничего особенного, ни волшебных дворцов, ни фей — ничего… А счастье? Какое может быть счастье у воровки? Только ворованное…

Марина не ответила ей — слишком явственно чувствовалась горечь и беспощадная правда в этих последних словах, чтобы утешать Машу и убеждать ее в другом.

— Ты бы нам еще что-нибудь рассказала, — произнесли из угла. Голос звучал неуверенно и просительно. — Мы бы сидели и слушали до самого утра…

— А я что вам говорила? — Марина узнала грудной голос Сони Синельниковой. Соня немного охрипла, — должно быть, сказалось сидение в ящиках. — Что я вам, дурам, говорила? Идем в цех, там хоть дождь не капает. А вы свой характер показываете. У Машки насморк, а я хрипеть начала. Да еще взяли и лампочку вывернули.

— Какую лампочку? — встрепенулась Маша.

В углу царило гробовое молчание.

— Кто вывернул? — Маша встала с табуретки. Тон ее голоса не предвещал ничего хорошего. — Я вас спрашиваю, кто вывернул и зачем?

— Ну, я вывернула… Чего ты привязалась? — жалобно проговорила Клава Смирнова.

— Зачем?

— Да не зачем, просто так… Думаю, пусть сидят, без света. — Мышка чихнула.

— Будь здорова! — пожелал кто-то, и все рассмеялись. Клава чихнула еще и еще раз.

— Так тебе и надо, — злорадно сказала Маша. — Мало еще — надо бы воспаление легких…

— Да ну вас к лешему! Маришка, будь человеком, расскажи еще. А ты, Мышка, давай ввертывай ее обратно. Лезь на стол, живо!

— В темноте лучше сказки слушать…

— Нет уж, — сказала Марина и, подставив табуретку,

полезла на стол, — пора кончать сказки. Буду выработку подсчитывать… Где эта лампочка, черт возьми, не найду никак.

— Пусть Мышка лезет!

— Как вывертывала, так пускай и ввертывает… В углу завозились, и Мышка подошла к столу.

— А если током ударит? — с опаской произнесла она и чихнула.

Ей опять пожелали доброго здоровья.

Марина поймала руками лампочку и повернула ее. Вспыхнул свет. В углу, плотно прижавшись друг к другу, сидели девчонки. Они зажмурились. Марина соскочила со стола.

— Значит, не будешь рассказывать? — уныло проговорил кто-то.

— Я могу рассказывать с утра до вечера и с вечера до утра. Мне на весь срок хватит. А кто будет норму делать?

Молчание. «Не рано ли о норме?» — подумала Марина.

— Опять ты свое… — протянула Мышка и чихнула.

Марина посмотрела на ее сморщенное лицо, на влажные волосы, выбившиеся из-под какого-то совсем уж жалкого беретика, на маленькие, видимо озябшие руки, комкающие неопределенного цвета тряпку, заменяющую носовой платок.

— Эх, ты… — с жалостью проговорила Марина. — А еще — Мышка. Охота тебе было в этих ящиках сидеть? «Свое»? Ну конечно — я свое, а вы — свое. Я говорю — нужно норму делать, а вы мне номера всякие показываете. Сказки рассказывать каждый дурак сможет, а слушать — и подавно.

— Рассказывать — не каждый, — с серьезным видом поправила Мышка и чихнула.

— Это она нарочно, чтоб ты ее не ругала, — ехидно сказала Нина Рыбка.

— Ничего не нарочно! — сердито повернулась к ней Клава. — Я тут согрелась, и у меня в носу все время щекотно, — и опять чихнула.

— Надо, чтобы все вы стали чихать, да так, чтобы из ящиков повылетали! — Маша стала складывать в высокую корзину клубки шерсти, крючки и спицы.

— А мы больше в ящики не пойдем, — заявила Лида Векша. — Чего там делать? Сверху капает, снизу подтекает. Мы теперь будем в цехе сидеть. Тепло тут…

Марина решила перейти в наступление:

— Сидеть? Скажите, пожалуйста, какую комнату отдыха нашли! Это только потому, что на вас закапало? А если бы лето — то вы целый месяц там отсиживались?

Соня Синельникова поднялась с пола и, перешагнув через чьи-то ноги, подошла к столу.

— Я бы больше не сидела… До черта надоело. А спицы-то ржавые… — Она взяла в руки комплект спиц, связанных ниткой.

— Заржавеют с такими работничками, — проворчала Маша.

— Никто вам не позволит сидеть в цехе, сложив ручки. Бригада вы или не бригада? — продолжала наступление Марина.

— Бригада… — не совсем уверенно ответила Нина Рыбакова.

— Чья бригада? Какую работу делаете?

Молчание.

— Ну, вот то-то же. Никакая вы не бригада. Выработка! Вот она — одиннадцать штук! А в бригаде тридцать шесть человек. Норма для вас — две штуки в день. Посчитайте, сколько мы должны сдавать?

— Семьдесят шесть, — сказала Лида Векша.

— Нет, больше, — вмешалась Маша, — у нас с Варей норма другая.

— Вас не считаем.

Соня Синельникова, придирчиво рассматривающая комплект спиц, отложила в сторону один и сказала: