За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

Сотый раз упрекала она себя и в самонадеянности, и в «красивом жесте», и в «картинной позе» — за то, что произнесла в кабинете Белоненко неосторожную фразу: «Я хочу сама». Не надо было так говорить — это было несерьезно и необдуманно. Да еще, кажется, добавила: «Не торопитесь мне помогать», или что-то в этом роде. Ну вот, он и не торопится… Сама так сама. Напрасно рассчитывала она и на помощь трех подружек. Теперь Марина поняла, что и «кордебалет» и заступничество их перед Гусевой — все это было сделано совсем не из дружеских побуждений. Это было лишь мгновенным капризом, настроением. Им было «тошно», они должны были найти выход

накопившейся энергии, вот и устроили «кордебалет». Кроме того — об этом заранее договорились… И заступничество за Марину было вызвано совсем не высокими моральными убеждениями — их просто, грубо говоря, «заело», что какого-то Мишку-парикмахера выдают за вора.

Марина вспомнила слова Белоненко, сказанные им в самом начале разговора, когда он предложил Марине принять бригаду. «Здесь тоже фронт, — говорил он, — тоже бои — с поражениями, переменным успехом, со своей тактикой и стратегией». Тогда Марина не придала его словам особого значения, потому что сидела перед ним с твердым желанием «оставаться при своем». А теперь эти слова обрели для нее существенное значение. Да, конечно, здесь тоже фронт.

Фронт… Но если бы можно было идти в наступление и пусть даже погибнуть, но только не отсиживаться в окопах, ожидая со всех сторон внезапного нападения! А Марина отсиживается, да еще трепещет от ожидания неизвестного, что могут преподнести ей эти сумасбродные девчонки. Неужели у капитана Белоненко никогда не было чувства беспокойства, неуверенности? Неужели он никогда не отступал, а только все время шел и шел вперед — как бы трудно ни было?

…Пустота и тишина помещения угнетали Марину. Их цех был самым крайним в длинном здании. Рядом через стенку работали прядильщицы, и было слышно, как монотонно жужжат самопрялки. Где-то в другом конце здания запели песню, кто-то прошел под окнами, чавкая в грязи ботинками. Там, за стенками, люди работали, ссорились, смеялись, подсчитывали выработку. А здесь…

Марина вздохнула. Три человека. Восемь варежек на столе…

— Бригадир, а бригадир, — услышала она голос Маши, — чего ты все думаешь? Поговори о чем-нибудь.

— Не хочется… Надоело все.

— Зря ты слезу пускаешь. У нас здесь, как в Москве, слезам не верят. Еще тебе скажу: если здесь начнешь плакать, то до самого конца срока не остановишься.

— Нечему радоваться! — Марина бросила на стол недовязанную варежку. — Вот она — наша выработка за день!

— Психовать — это, конечно, легче всего. А радоваться… Теперь, бригадир, и на воле редко кто радуется. У каждого своя печаль… У нас здесь вот небо тихое. Над нами ни одного самолета не пролетало. Тебе приходилось под бомбежкой быть? — Она положила работу на колени. — Нет? Ну вот, значит, и есть чему радоваться. Я тоже не была и не знаю, что это такое. А ты вот спроси кого из девчат, ну хотя бы Рыбку или Клаву… У Клавки мать бомбой убило, а Рыбка под бомбежкой сама чуть не погибла. Ползу, говорит, по земле, и ничего вокруг нет, ни неба, ни солнца, ни воздуху — один только темный страх, и все кругом черным-черно.

Вартуш сжала худенькие плечи, зябко повела ими. Маша снова стала вязать.

Опять тишина. Стемнело еще больше, и Марина уже не могла попасть крючком в дырочку. А Маша с Вартуш работали, словно не ощущали темноты. Дождь пошел сильнее, отдельные капли его стучали по оконному стеклу.

— Расскажи нам что-нибудь, Марина-джан, — попросила Вартуш.

Марина нехотя ответила:

— Ничего

в голову не лезет. Не до рассказов. Да и не вспомню я ничего. Все позабыла.

— Если знала, так не забудешь, — возразила Маша. — Правда, бригадир, расскажи… Ну, хоть кино какое-нибудь. Чтобы про счастливую любовь. Есть на свете такая любовь — счастливая?

— Есть, — сказала Вартуш. — Я видела. Только каждый человек по-разному ее понимает. Один говорит: счастье — это когда денег много… Другой говорит: какая счастливая — красавица! А третьему никаких денег не надо, и за красотой он не гонится. У нас сосед был. Богатые армяне. Все деньги собирали, на книжку клали. Сами себя считали счастливыми, что у них уже двадцать тысяч накопилось. А сын взял да из дома ушел. Женился на русской девушке, а у нее на лице, как у Маши, веснушки и худая такая, как я… Она у нас врачом работала. Люди говорят: потому ушел, что у него другое счастье. Не надо было ему их тысяч.

Маша мрачно сказала:

— Это страшнее всего, если человек деньги выше себя ставит. Гусиха — так она за деньги все продать может. Хвасталась как-то: «Что мне этот срок, когда у меня припасено столько, что до самой смерти хватит». Врет, наверное… У меня никогда деньги не держались. Сколько заберешь — столько и пустишь на ветер… — Она оборвала себя и замолчала, неподвижно глядя в темный угол, словно там перед ней встали картины прошлого.

— А я все-таки думаю — должно быть для всех людей одно общее счастье, — задумчиво проговорила Вартуш. — Только люди его найти не могут.

— Может, оно, это общее счастье, только во сне и бывает? — все еще хмурясь, отозвалась Маша. — Может, выдумали его люди, чтобы жить было легче? Мне иногда счастливые сны снятся, — продолжала она. — И знаешь, всегда такое снится, чего в жизни никогда не было и быть не может. Вот вчера, например, мне снилось море… А я его никогда не видела. И будто стою на берегу, на душе у меня так радостно, что даже слезы льются. Стою я будто, плачу от радости и вдруг — представляешь? — приподнялась на цыпочки, руками взмахнула и полетела… Говорят, во сне летают только дети — когда растут. А я вчера летала… А потом вдруг неожиданно проснулась. И вижу — опять барак, койки стоят, тетя Васена… Я поскорее глаза закрыла и думала, что опять тот самый сон увижу, а мне приснился наш комендант.

Маша рассмеялась, а Марине вдруг стало вспоминаться что-то полузабытое, далекое. Где-то она читала о счастье, которое бывает только в сновидении. Но где? Об этом так много написано.

— Подожди, Маша… Я сейчас вспомню. Ну, вот вертится в голове… Вспомнила! Знаете, я вам сейчас расскажу одну сказку. Очень красивая и очень умная сказка, только я подробностей не помню… Ну, да это неважно.

— Конечно, Марина-джан, это совсем неважно, — оживленно поддержала ее Вартуш, — если что позабыла — придумай сама.

— Давай, бригадир, рассказывай сказку. Только — чтобы конец был хороший.

— Мальчика звали Тильтиль, а девочку Митиль, — начала Марина.

Мелькают спицы в руках, шевелятся, как живые, серые клубки шерсти на полу, за стеной жужжат самопрялки. Темнеет в углах.

Маша вяжет, не глядя на работу. Руки ее быстро перебирают спицы, делают привычные, механические движения, а удивленные и счастливые глаза смотрят, не отрываясь, на рассказчицу. Она боится пропустить хоть одно слово и пересела ближе к Марине, чтобы следить за выражением ее лица.